КГБ и дело о группе Дятлова

Вели они себя совершенно непринужденно, по-дружески, непрестанно шутили, словно желали подчеркнуть, что к нашей беседе не имеют отношения никакие чины и звания. Но все это не помешало им, словно бы между прочим, задать множество вопросов: где я родился, кто я по происхождению, живы ли родитель, чем занимаются, но особенно их интересовало мое образование и еще более — знание языков. В конце концов они спросили, согласен ли я переехать в Читу, где находится штаб Забайкальского военного округа, для продолжения своей воинской службы, но не упомя?нули, в каком именно подразделении мне предстоит служить. Мне были обещаны гораздо лучшие условия — а в части, где я служил, они были хуже некуда, — сказано, что вскоре после переезда в Читу я смогу получить отпуск и поехать на родину в Дрогобыч.

О работе в среде, куда я попал, говорить не было принято.

После того, как я приехал в Читу, меня пригласили в отдел кадров областного управления МГБ, заказав предварительно пропуск, и — не преувеличивая — влечение почти двух дней я сидел и заполнял анкеты. Иные из вопросов буквально ставили<в тупик. Среди прочего надо было, например, сообщить имя и отчество дедушек и бабушек, перечислить всех абсолютно близких родственников, с указанием точной степени родства и их места жительства, сообщить, кто из моих родственников был в оппозиции и в какой именно. Наконец, анкеты были заполнены, сданы и через несколько дней мне было объявлено, что я зачислен на работу в областное управление МГБ, в отдел военной цензуры? 115 (отдел «В»), с месячным испытательным сроком. И тут же было предложено подписать обязательство о том, что я такой-то и такой-то, обязуюсь никогда, нигде и никому, ни при каких условиях и обстоятельствах не разглашать то, что видел, слышал или узнал во время своей работы в органах. Я обязался также никогда не упоминать об этой работе в своих письмах, в дневниках, воспоминаниях и т. д.

Довольно скоро я понял, что все эти заполняемые мной анкеты и собеседования в отделе кадров были только началом, это был некий предварительный формальней прием. Главные проверки меня еще ждали. Вместе со мной в областное управление МГБ было принято еще десять человек, все они были члены партии и комсомольцы, но это не помешало половину из них уже через два-три месяца уволить. Ни одному из них так и не сказали, что истинной причиной его увольнения была не совсем «чистая» анкета, называли какие угодно причины, но только не это.

Я часто задаю себе вопрос: «Ну, а почему, собственно, приняли меня, еврея, жителя западных областей?» Во-первых, по-видимому, потому, что у меня была идеально чистая биография — не считая«пятого пункта», — но тогда он еще не играл такой роли, как впоследствии. Был я вначале комсомольцем, а ко времени поступления в МГБ — и членом партии. Сыграло, по-видимому, свою роль и знание языков: кроме русского я знал украинский, польский, немецкий, идиш. Но главным, я думаю, было третье обстоятельство, которое, впрочем, сыграло свою роль впоследствии. В органах работали члены моей семьи — жена Лидия Шмакова — в отделе политического контроля (ПК); ее сестра Клава — в военной цензуре, а их дядя, Андрей Николаевич Сергеев, занимал пост началь?ника отделения в отделе военной цензуры? 115.

Вообще надо сказать, что многие сотрудники областного управления МГБ старались пристроить своих жен в цензуру. В управление МГБ работали по двенадцать часов в сутки, восемь — днем и четыре — вечером, тогда как у цензоров был восьмичасовой рабочий день. Естественно, сотрудники этого управления стремились, чтобы их жены по вечерам были дома, с детьми, занимались хозяйством, — работа в цензуре оставляла для этого время. Но была еще одна, куда более важная причина, почему в органы принимали людей, которые так или иначе были связаны родственными отношениями с теми, кто уже здесь работал. Выше я уже вскользь упомянул, что секретность была, да и по сей день остается, высшим принципом работы МГБ. Так вот, для того, чтобы не происходила «утечка» этой секретности, очень важна была эта родственная круговая порука.

Военная цензура была чрезвычайно жесткой. Военнослужащий даже намеком не мог сообщить, где он находится и где расположена его часть. Разумеется, отправители велико?лепно знали это правило и все-таки нет-нет, да и нарушали его.

Не менее строго проверялись письма, идущие в адрес военнослужащих из различных концов страны. Запрещалось писать о продовольственных и других трудностях, о стихий?ных бедствиях, о неурядицах в колхозах, об очередях… Невинные, казалось бы, фразы «Дорогой Вася, у нас уже второй год неурожай» или«У нас в колхозе был пожар» немедленно вымарывались. Убиралось все, что, как сказано было в инструкции, могло повлиять на душевно-психическое и моральное состояние военнослужащего. Чем меньше он знает об окружающей жизни, тем лучше — к этому сводился основной принцип военной цензуры.