Мрачные небеса, казалось, почти приникли к земле, и тут же прорвались, протекли потоками серого ливня. Тяжёлые капли разбивались об одинаковые надгробья, словно бы выталкивая их за пределы моего крохотного мира — настойчиво, но безрезультатно.
Добавить в моё избранное
103 мин, 41 сек 21191
Конечно же, все подсказки вели меня к чердаку, к месту, где моя Акане встретила свою судьбу, но… Каким же трусом я был, каким ничтожным, глупым трусом… И не потому, что бегал от каждой тени — из-за своего страха перед ответственностью, перед истиной, перед чем-то, что было рождено моим проклятым любопытством!
Я ворвался в тесное углубление шкафа и упёр ладони в деревянную пластину прямо над собой, отодвинул её, насколько позволяли скрученные ужасом мышцы, и тут же упёр ногу в первую попавшуюся коробку. Набитый вещами контейнер выдержал мой вес — и я уверенно взобрался наверх, в наполненное затхлым воздухом чердачное помещение. Здесь было темно и тесно, а со всех сторон давили тонкие деревянные балки, словно бы сплетающиеся в единую мёртвую клетку, клетку для меня и моего страха.
Я не боялся прыгнуть в черноту, не боялся встретиться лицом к лицу с творениями собственной фантазии… Слишком поздно я обнаружил правду. Слишком поздно заставил себя понять, что в этом тесном, давящем помещении прямо под низкой покатой крышей просто нельзя было повеситься: стоя в полный рост, я задевал макушкой самую высокую из поперечных балочных конструкций. Здесь. Нельзя. Было. Повеситься.
Моя Акане стала жертвой убийства, и я остервенело скрывал это, в особенности — от самого себя…
Акане-студентка последовала за мной, не спрашивая и не прося помощи. Она знала, что иначе никогда не сможет разгадать ту загадку, которую перед ней воздвиг обыкновенный человеческий интерес.
Я осторожно перешагнул через балку, огораживающую лаз ко второму этажу, и припал на колено примерно в том месте, которое отдавалось внизу тем самым утробным грохотом. Грохотом падающего тела… Хотя… Ровно год и несколько дней назад я сам снимал возлюбленную покойницу, снимал бесшумно и осторожно. Значит, грохот должен был быть рождён немного раньше, ещё до того, как…
Мою Акане задушили, вдели её голову в петлю — и повесили в сантиметре над полом. Её убили. А я… Я ничего не смог с этим поделать. Я был внизу. Я сердился на неё из-за чёртовой книги! Я… Я был таким дураком!
— Посмотрите, — девушка подошла ближе и указала на тонкую щель в полу, больше похожую на трещину, продавленную чем-то, на что давили с почти животной ненавистью. Я сам не понял, как смог разглядеть эту щель в почти полной темноте, но ошибки быть не могло — под полом действительно существовало скрытое пространство…
Выругавшись сквозь зубы, я попытался отодвинуть пластину пола и удивился той лёгкости, с которой та отошла в сторону. Под нею действительно существовала пустота, но… Не такая, какой она должна была быть — пустота полная страхов, надежд, боли, веры, истины и лжи… Пустота, ударившая в воздух запахом горелого мяса и криками пронзаемых сотнями игл храмовых жриц; шёпотом полумёртвых татуированных девушек, прибиваемых к полу в самой глубокой из пещер; дышащая странным смехом девочек в одеянии Химе-Мико, Принцессы-Жрицы, призванных вбивать в ладони и ступни жертв длинные серебряные колья. Пустота ответила даже на мой испуганный вздох, и в ответе этом сплелись последние секунды перед смертью, перед моментом, когда отражение в сокрытых под татуировками глазах поглотило весь потрясённый мир.
Там, в объятиях этой осязаемой пустоты, лежала толстая пачка бумаги, сцепленная по углу пожелтевшей от времени шёлковой лентой. Бумага выглядела старой и почти рассыпающейся в прах, иероглифы на ней смазались… А кое-где ужасными провалами глазниц таращились на меня следы, оставленные неукротимым пламенем — отчасти почерневшие и съежившиеся страницы.
— Что это? — голос Акане стал глухим и жалким, в нём сейчас было больше страха, чем я мог бы перенести за всю свою жизнь.
— «Серебряные Нити», — только и смог пролепетать я. — Это «Серебряные Нити». Акане… Моя Акане так и не сожгла её…
Трясущимися пальцами я дотронулся до полыхающей аурой злобы и страха рукописи. Это было моё творение, и оно узнало меня, узнало вопреки всему, вопреки даже своей мёртвой сущности. Я почувствовал жар костра, в который бросил эту книгу, почувствовал, впитывая его каждым порезом на окровавленной ладони.
А потом я просто потянул книгу на себя — и встал во весь рост, обрывая её связь с основой этого здания. Множество криков, что жило в моей голове, вдруг почти растворилось, безумная какофония звуков вновь приобрела формы разрозненных, но вполне понятных фраз.
«Больно ли, когда тебя пронзают кольями?»…
«Я хочу, чтобы меня когда-нибудь пронзила Мисао. Мои руки. Мои ноги. Я хочу быть Священной Девой»….
«Я правда не хотела бросать тебя. Прости. Мне… Мне действительно следовало вернуться и закончить ритуал»…
«Во мне больше нет сил… видеть… этот мир!»
— Что это?! — девушка, до последнего мига прятавшаяся за моей спиной, испуганно прижала кулачки к груди. — Я как будто бы слышу голоса…
Я ворвался в тесное углубление шкафа и упёр ладони в деревянную пластину прямо над собой, отодвинул её, насколько позволяли скрученные ужасом мышцы, и тут же упёр ногу в первую попавшуюся коробку. Набитый вещами контейнер выдержал мой вес — и я уверенно взобрался наверх, в наполненное затхлым воздухом чердачное помещение. Здесь было темно и тесно, а со всех сторон давили тонкие деревянные балки, словно бы сплетающиеся в единую мёртвую клетку, клетку для меня и моего страха.
Я не боялся прыгнуть в черноту, не боялся встретиться лицом к лицу с творениями собственной фантазии… Слишком поздно я обнаружил правду. Слишком поздно заставил себя понять, что в этом тесном, давящем помещении прямо под низкой покатой крышей просто нельзя было повеситься: стоя в полный рост, я задевал макушкой самую высокую из поперечных балочных конструкций. Здесь. Нельзя. Было. Повеситься.
Моя Акане стала жертвой убийства, и я остервенело скрывал это, в особенности — от самого себя…
Акане-студентка последовала за мной, не спрашивая и не прося помощи. Она знала, что иначе никогда не сможет разгадать ту загадку, которую перед ней воздвиг обыкновенный человеческий интерес.
Я осторожно перешагнул через балку, огораживающую лаз ко второму этажу, и припал на колено примерно в том месте, которое отдавалось внизу тем самым утробным грохотом. Грохотом падающего тела… Хотя… Ровно год и несколько дней назад я сам снимал возлюбленную покойницу, снимал бесшумно и осторожно. Значит, грохот должен был быть рождён немного раньше, ещё до того, как…
Мою Акане задушили, вдели её голову в петлю — и повесили в сантиметре над полом. Её убили. А я… Я ничего не смог с этим поделать. Я был внизу. Я сердился на неё из-за чёртовой книги! Я… Я был таким дураком!
— Посмотрите, — девушка подошла ближе и указала на тонкую щель в полу, больше похожую на трещину, продавленную чем-то, на что давили с почти животной ненавистью. Я сам не понял, как смог разглядеть эту щель в почти полной темноте, но ошибки быть не могло — под полом действительно существовало скрытое пространство…
Выругавшись сквозь зубы, я попытался отодвинуть пластину пола и удивился той лёгкости, с которой та отошла в сторону. Под нею действительно существовала пустота, но… Не такая, какой она должна была быть — пустота полная страхов, надежд, боли, веры, истины и лжи… Пустота, ударившая в воздух запахом горелого мяса и криками пронзаемых сотнями игл храмовых жриц; шёпотом полумёртвых татуированных девушек, прибиваемых к полу в самой глубокой из пещер; дышащая странным смехом девочек в одеянии Химе-Мико, Принцессы-Жрицы, призванных вбивать в ладони и ступни жертв длинные серебряные колья. Пустота ответила даже на мой испуганный вздох, и в ответе этом сплелись последние секунды перед смертью, перед моментом, когда отражение в сокрытых под татуировками глазах поглотило весь потрясённый мир.
Там, в объятиях этой осязаемой пустоты, лежала толстая пачка бумаги, сцепленная по углу пожелтевшей от времени шёлковой лентой. Бумага выглядела старой и почти рассыпающейся в прах, иероглифы на ней смазались… А кое-где ужасными провалами глазниц таращились на меня следы, оставленные неукротимым пламенем — отчасти почерневшие и съежившиеся страницы.
— Что это? — голос Акане стал глухим и жалким, в нём сейчас было больше страха, чем я мог бы перенести за всю свою жизнь.
— «Серебряные Нити», — только и смог пролепетать я. — Это «Серебряные Нити». Акане… Моя Акане так и не сожгла её…
Трясущимися пальцами я дотронулся до полыхающей аурой злобы и страха рукописи. Это было моё творение, и оно узнало меня, узнало вопреки всему, вопреки даже своей мёртвой сущности. Я почувствовал жар костра, в который бросил эту книгу, почувствовал, впитывая его каждым порезом на окровавленной ладони.
А потом я просто потянул книгу на себя — и встал во весь рост, обрывая её связь с основой этого здания. Множество криков, что жило в моей голове, вдруг почти растворилось, безумная какофония звуков вновь приобрела формы разрозненных, но вполне понятных фраз.
«Больно ли, когда тебя пронзают кольями?»…
«Я хочу, чтобы меня когда-нибудь пронзила Мисао. Мои руки. Мои ноги. Я хочу быть Священной Девой»….
«Я правда не хотела бросать тебя. Прости. Мне… Мне действительно следовало вернуться и закончить ритуал»…
«Во мне больше нет сил… видеть… этот мир!»
— Что это?! — девушка, до последнего мига прятавшаяся за моей спиной, испуганно прижала кулачки к груди. — Я как будто бы слышу голоса…
Страница 20 из 29
