Если быть точным, это происходило не вчера и уж тем более не позавчера. Так повелось, что подобные явления происходят в то самое время, когда мы их замечаем, а значит, постоянно, прямо сейчас. Такова природа некоторых вещей…
Добавить в моё избранное
92 мин, 16 сек 10919
Один из присутствующих поклонился Игорю Романовичу, придерживая полу не застегнутого пиджака, а его, на первый взгляд, самодовольное лицо, отразило одновременно и торжество нечеловеческого могущества, и какую-то потаенную к себе самому жалость, которая тут же умело была задекорирована кривой ухмылкой, не обещающей приятного общения.
И другой гражданин тоже был представлен Костюкову. И звали его каким-то дворовым и потешным именем Санёк. Его лицо ничего глубокого не сообщало, разве что тупое упрямство и, одновременно, живущее в Саньке подхалимство.
Впрочем, составить полное представление о новых знакомых Игорь Романович тогда не мог, а потому и не станем описывать детально внешний вид посетителей. До слуха Костюкова всё еще эхом доносились давешние слова, зажегшие в нем свет, но уже менее и менее отчетливо, и разобрать их было непросто, а прощаться с ними не хотелось, как не хочется прощаться иногда с приятным и добрым сновидением. Поэтому внимание Игоря Романовича скользило мимо происходящего и выделяло из действительности одни случайные детали.
А Петр Иванович говорил и говорил, перескакивал со второго на третье, и суть сообщений в основном сводилась к тому, что Костюков доверия не оправдал, и надо бы его не только разжаловать в обыкновенного гражданина, но и поступить с этим гражданином так же бесцеремонно, как и он поступил с Петром Иванычем. Однако на него не сердятся, хотя обиду помнят, и желали бы все-таки забрать у Костюкова папку, да опасаются, что он наделает еще больших глупостей или, чего доброго, как-нибудь разживется другой чудесной папкой. В общем, звучали одни какие-то глупости и ни на чем не основанные предположения. Но, зная Петра Иваныча, надо сказать, что напрасных слов он не скажет, и если уж чего опасается, то опасается не зря. В заключении беседы у Игоря Романовича сложилось стойкое убеждение: есть для него какой-то выход, есть шанс избежать определенного ему места в подвале Петра Иваныча, и если бы последний имел возможность, то уже сейчас решил бы судьбу Костюкова, но, видно, что-то ему мешает или помешало. И еще стало совершенно понятно, что как раз Петр Иваныч и стоит на пути, не пускает Игоря Романовича, мешает ему приоткрыть завесу, за которой всё ясно и светло.
Конечно, Петр Иваныч не имел намерения подтолкнуть Костюкова к подобным выводам и как мог камуфлировал свою речь разными сомнительными доводами, но человек есть человек, а мыслящий человек — и вовсе особая категория и способен не только слышать и видеть, но и догадываться. А Игорь Романович последнее время как раз стал принадлежать к сообществу людей мыслящих. И когда подвальный властелин предложил ему помощь сопровождающих и присутствующих здесь лиц, Бориса Васильевича и Санька, Костюков сделал попытку отказаться.
— Ну, это не Вам решать, — ответил на отказ Петр Иваныч, — Это больше относится к области моих полномочий. Так что эти господа будут иногда посещать Вас и даже, извините, немного контролировать. А чтобы Вы отнеслись к моему заявлению серьезно и не забывали…
Тут гость подмигнул Саньку, и тот с ледяной улыбкой приблизился к Костюкову и внезапно наотмашь ударил его кулаком в грудь.
— Вот, примерно так, — удовлетворенно заключил Петр Иваныч, — Что же, разрешите откланяться!
И господа исчезли.
Оставшись один, Игорь Романович перво-наперво поспешил нарисовать на своей груди йодовую сетку, поскольку синяк проявился и выглядел не то чтобы не эстетично, а как-то не здорово. А затем распахнул картонную папку и написал: «Борису Васильевичу и Саньку, а равно и кому бы то ни было, не следует являться ко мне без особого приглашения», и хотел уже закрыть, но на его глазах на белом листке проступили другие слова, будто кто-то невидимый вписывал их: «не дождешься!», при этом «не» было написано слитно со следующим словом, а вместо«дождешься» значилось:«дождёсся».
Тогда Костюков стал вырывать листки и комкать их, рвать, а после выбросил в мусорное ведро, но они снова появились в папке, мужчина повторил упражнение, но опять не смог обмануть упрямую папку, несмотря на то, что в ведре рваная макулатура выходила уже из берегов.
— Навязчивый у Вас сервис, господа, — произнес Игорь Романович и зашвырнул папку куда-то высоко на полку.
Между тем весна прогоняла зиму, текла ручейками в сточные люки, щебетала по-воробьиному, брызгала грязью из-под колес, манила неустойчивым солнышком. У кого какие чувства вызывает это время года, кто-то полон надежд и сил, просыпается рано, весело бежит на работу; кто-то, напротив, бродит насупившись, не желает подниматься по будильнику, спит на ходу, жалуется на сырость, зябнет. Игорь Романович принадлежит к сообществу людей не любящих весну и не верящих ей. Он живет в ожидании скорого наступления лета, которое будет непременно или слишком душным, пыльным и жарким, или чрезвычайно дождливым. И только с наступлением осени такие люди вздыхают свободнее, легче, готовы пускаться на авантюры и во всякие предприятия.
И другой гражданин тоже был представлен Костюкову. И звали его каким-то дворовым и потешным именем Санёк. Его лицо ничего глубокого не сообщало, разве что тупое упрямство и, одновременно, живущее в Саньке подхалимство.
Впрочем, составить полное представление о новых знакомых Игорь Романович тогда не мог, а потому и не станем описывать детально внешний вид посетителей. До слуха Костюкова всё еще эхом доносились давешние слова, зажегшие в нем свет, но уже менее и менее отчетливо, и разобрать их было непросто, а прощаться с ними не хотелось, как не хочется прощаться иногда с приятным и добрым сновидением. Поэтому внимание Игоря Романовича скользило мимо происходящего и выделяло из действительности одни случайные детали.
А Петр Иванович говорил и говорил, перескакивал со второго на третье, и суть сообщений в основном сводилась к тому, что Костюков доверия не оправдал, и надо бы его не только разжаловать в обыкновенного гражданина, но и поступить с этим гражданином так же бесцеремонно, как и он поступил с Петром Иванычем. Однако на него не сердятся, хотя обиду помнят, и желали бы все-таки забрать у Костюкова папку, да опасаются, что он наделает еще больших глупостей или, чего доброго, как-нибудь разживется другой чудесной папкой. В общем, звучали одни какие-то глупости и ни на чем не основанные предположения. Но, зная Петра Иваныча, надо сказать, что напрасных слов он не скажет, и если уж чего опасается, то опасается не зря. В заключении беседы у Игоря Романовича сложилось стойкое убеждение: есть для него какой-то выход, есть шанс избежать определенного ему места в подвале Петра Иваныча, и если бы последний имел возможность, то уже сейчас решил бы судьбу Костюкова, но, видно, что-то ему мешает или помешало. И еще стало совершенно понятно, что как раз Петр Иваныч и стоит на пути, не пускает Игоря Романовича, мешает ему приоткрыть завесу, за которой всё ясно и светло.
Конечно, Петр Иваныч не имел намерения подтолкнуть Костюкова к подобным выводам и как мог камуфлировал свою речь разными сомнительными доводами, но человек есть человек, а мыслящий человек — и вовсе особая категория и способен не только слышать и видеть, но и догадываться. А Игорь Романович последнее время как раз стал принадлежать к сообществу людей мыслящих. И когда подвальный властелин предложил ему помощь сопровождающих и присутствующих здесь лиц, Бориса Васильевича и Санька, Костюков сделал попытку отказаться.
— Ну, это не Вам решать, — ответил на отказ Петр Иваныч, — Это больше относится к области моих полномочий. Так что эти господа будут иногда посещать Вас и даже, извините, немного контролировать. А чтобы Вы отнеслись к моему заявлению серьезно и не забывали…
Тут гость подмигнул Саньку, и тот с ледяной улыбкой приблизился к Костюкову и внезапно наотмашь ударил его кулаком в грудь.
— Вот, примерно так, — удовлетворенно заключил Петр Иваныч, — Что же, разрешите откланяться!
И господа исчезли.
Оставшись один, Игорь Романович перво-наперво поспешил нарисовать на своей груди йодовую сетку, поскольку синяк проявился и выглядел не то чтобы не эстетично, а как-то не здорово. А затем распахнул картонную папку и написал: «Борису Васильевичу и Саньку, а равно и кому бы то ни было, не следует являться ко мне без особого приглашения», и хотел уже закрыть, но на его глазах на белом листке проступили другие слова, будто кто-то невидимый вписывал их: «не дождешься!», при этом «не» было написано слитно со следующим словом, а вместо«дождешься» значилось:«дождёсся».
Тогда Костюков стал вырывать листки и комкать их, рвать, а после выбросил в мусорное ведро, но они снова появились в папке, мужчина повторил упражнение, но опять не смог обмануть упрямую папку, несмотря на то, что в ведре рваная макулатура выходила уже из берегов.
— Навязчивый у Вас сервис, господа, — произнес Игорь Романович и зашвырнул папку куда-то высоко на полку.
Между тем весна прогоняла зиму, текла ручейками в сточные люки, щебетала по-воробьиному, брызгала грязью из-под колес, манила неустойчивым солнышком. У кого какие чувства вызывает это время года, кто-то полон надежд и сил, просыпается рано, весело бежит на работу; кто-то, напротив, бродит насупившись, не желает подниматься по будильнику, спит на ходу, жалуется на сырость, зябнет. Игорь Романович принадлежит к сообществу людей не любящих весну и не верящих ей. Он живет в ожидании скорого наступления лета, которое будет непременно или слишком душным, пыльным и жарким, или чрезвычайно дождливым. И только с наступлением осени такие люди вздыхают свободнее, легче, готовы пускаться на авантюры и во всякие предприятия.
Страница 22 из 26
