Наизнанку

Итак, Игорь Романович унывал. Вещи валились из его рук, страдала нещадно посуда на кухне, однажды не удержав чайник и уронив, Костюков и ногу себе обварил кипятком. Конечно, во всем была виновата весна с ее авитаминозом и апатией, но и себя винил Игорь Романович за невнимательность и сонливость и даже вслух ругал за «кривые руки». Вообще, мужчина стал как-то внимательнее к своим поступкам, а иногда и к мыслям, присматривался к себе, будто со стороны глядя, и словно бы изучал свой характер и склонности. Удивительное дело: всю-то жизнь он чему-то учился, то разным наукам, то налаживанию отношений с людьми, то вождению автомобиля, и вдруг выяснил, что проживал, себя не видя, не имея представления, кто он и зачем. И как бы знакомился теперь с собой, примечал, что да как и от чего зависит, и ему начало казаться, что начинается в некоем господине Костюкове новая, внутренняя жизнь. Придет, скажем, ему в голову какая-нибудь мысль, пожелает он чего-то, но вместо того, чтобы обойтись с этим просто и практично, задумается, отложит исполнение, прикинет, в чем причина, а в итоге выяснит: ничего такого ему не надо и на самом деле не хочется, а был это обыкновенный отклик на рекламу, на случайные чьи-то слова, блажь, одним словом. В конце концов Игорь Романович, сам того не подозревая, принялся жить скромно и совсем уже неторопливо. И даже начал подумывать о переезде в пригород, а то и подальше от Москвы.

Но дело не ладилось. То поедет он смотреть дом с целью приобретения, а машина на полдороге заглохнет, и главное, в обратном направлении едет послушно, а в нужном Костюкову — отказывается. То продавец в последний момент сообщит, что покупатель уже нашелся. И в папке Игорь Романович делал уже заметку: «хочу проживать в Подмосковье», но почти сразу рядом появился ответ: «Обойдешься. Договаривались, что будешь жить в Москве — вот и живи!» И опять ответ пестрил разными грамматическими ошибками.

Однажды, проезжая мимо магазинчика канцелярских товаров, Костюков изменил намеченный маршрут и припарковался рядом. Пройдя между полками с товарами и осмотрев их внимательно, он выбрал папку, тоже картонную. С этого дня Игорь Романович вкладывал аккуратные листки в свое приобретение, и на листках писал, чего бы он действительно хотел, но не мог получить.

Одной папке, полученной от Петра Иваныча, он присвоил N1, другой, соответственно, — N2. Первой записью во второй папке было: «Дом в отдаленной местности. Где меньше людей». А ниже — «Распрощаться с Петром Иванычем».

Утром следующего дня, направляясь в кухню с намерением сварить кофе, Игорь Романович услышал под ногами отчетливый шелест, и протерев глаза, поглядев под ноги, обнаружил вчерашнюю папку и вложенный в нее листок порванными и измятыми. «Вот как!» — глубокомысленно произнес он и в тот же день приобрел еще целую кипу папок, на всякий случай. И восстановил в одной из них утраченные записи.

Случаи подобного вандализма иногда повторялись, но без уничтожения канцелярского имущества. То рядом с пожеланием Костюкова возникала злая рожица, будто ребенок рисовал в скучном учебнике, то строка оказывалась зачеркнутой и так далее. Игорь Романович добросовестно записывал свою мысль еще раз, а иногда и по нескольку раз, и вскоре эпистолярный терроризм как-то сам собой затух. Видимо, господа, приставленные к Костюкову, утомились бороться с тем, что, по их мнению, решающего значения не имело.

Как-то утром, стоя у окна и глядя в неприбранное весеннее пространство двора, с чашкой горячего кофе в руке, Игорь Романович поймал себя на мысли, что несерьезен он, легковесен и где-то даже ветрен, словно какая-нибудь старшеклассница. Доверчив слишком, что не делает ему чести в его-то возрасте! Зачем он шел за Петром Иванычем в унылое неосвещенное пространство московского двора, шел за неизвестным человеком, подозрительным и нахальным? Для чего не проявил мужества и упорства, чего бы это ни стоило? Почему принял от Петра Иваныча злосчастную папку, без которой теперь и жить не может? Но подумав хорошенько, Костюков пришел к выводу, что по-другому действовать и не смог бы при сложившихся обстоятельствах. Всё так сложилось, что иного как бы и не было предусмотрено, будто на роду ему написано терпеть тайный беспощадный диктат настойчивых граждан разнузданной профессии: сначала Юрия Никифоровича, потом — кошмарного Петра Иваныча, а теперь еще Бориса Васильевича и какого-то Санька, досаждающих мелкими кознями и шалостями. Вот, вчера, скажем, Игорь Романович принимал душ. Намылил голову шампунем, напевал что-то, и вдруг обратил внимание, что занавеска, отделяющая санузел от ванны, медленно отодвигается. Мужчина даже вздрогнул: неожиданным и неприятным ему, голому, показалось это обстоятельство. Еще более неприятным было увидеть, что занавеску отодвинула знакомая рука Санька, в перстнях, настоящих и татуированных на пальцах, узловатая и наглая.