Если быть точным, это происходило не вчера и уж тем более не позавчера. Так повелось, что подобные явления происходят в то самое время, когда мы их замечаем, а значит, постоянно, прямо сейчас. Такова природа некоторых вещей…
Добавить в моё избранное
92 мин, 16 сек 10921
В пене, прикрыв причинные места одной рукой, другой Костюков сам отдернул клеенку и действительно обнаружил ухмыляющегося частого гостя, который без стеснения оглядев Костюкова, произнес:
— Моешься? Зря! Таким как ты не отмыться!
И со смехом покинул ванную.
Игорь Романович оглядел себя. И правда, оказалось, что он весь в какой-то липкой грязи, вроде мазута, и ему снова пришлось мыться, долго и добросовестно оттирая тело жесткой мочалкой.
И теперь, стоя у окна, Костюков допустил даже мысль о возможном своем сумасшествии, о том, что нет никаких Петров Иванычей и прочих нехороших персонажей, что они только кажутся, представляются. И наверняка какой-нибудь профессор, светило психологической науки, поставил бы суровый диагноз Игорю Романовичу, и, возможно, так было бы лучше, появилась бы надежда, а лечение, наверное, оказало бы свое благотворное воздействие, и пройдя все необходимые процедуры, Костюков почувствовал бы себя обновленным и уверенным, способным заново начать строить свою жизнь, начать с нуля в какой-нибудь компании, департаменте, офисе… Но папка… Вон она — лежит на полке, настоящая, ее можно взять в руки, ощутить текстуру картона, перелистать страницы… Папка — факт. Как и «Дело N», содержащееся в ней. И если она — фикция, игра больного воображения, то как же квартира? Как банковский счет, пополняющийся по мере необходимости? Нет, тут никакая профессура со всей своей наукой не поможет, замолчит скромно, разведет беспомощно руками.
А между тем, нервы Игоря Романовича на пределе. И хотелось бы медикаментозной поддержки, квалифицированной консультации, но как бы не стало хуже: может, этого и добивается Петр Иваныч. А если не этого, то он тоже выдумает что-нибудь, чтобы досадить, унизить, свести счеты с непослушным Игорем Романовичем.
Главным образом, более всего тревожили сны, которые не сообщали отдыха и покоя, а наоборот мучили и тревожили Костюкова. Засыпая, он видел то же, что окружало его, когда он бодрствовал: квартиру и обстановку, и двор за окном. Но еще и сгущающуюся тьму над Москвой, и Петра Иваныча со своей компанией, излучающих эту тьму. И много других неблаговидных лиц, подобно Петру Иванычу снующих туда и сюда на летающих автомобилях или тарелках с огнями по окружности, какие можно увидеть в передачах об НЛО, или вообще без транспорта. И эти личности входили в дома, учреждения, посещали больницы, метро и отделения милиции, вокзалы и аэропорты, волочились за людьми на улицах, следовали по пятам ничего не подозревающих людей и что-то подсказывали, к чему-то подталкивали, а иногда подталкивали и под колеса автотранспорта. Что происходило за пределами Москвы, Игорь Романович не знал, туда не заводили его сны. Но хорошо представлял себе, что совершается или совершится, скажем, в московском доме таком-то на улице такой-то. И когда к соседу сверху ночью пришел Борис Васильевич, то утром Костюков не был удивлен известием, что соседа застрелили под утро неизвестные, непонятно как пришедшие и удалившиеся, несмотря на охраняемый подъезд и расставленные по периметру дома видеокамеры.
Трудно стало Игорю Романовичу. Ко многому человек привыкает, смерть и страдания со временем уже не так сильно затрагивают чувства хирурга, солдата на войне или работника кладбища, но не могут стать совсем привычными и рутинными. Так устроена жизнь: то, что случается с другими, может случиться со всяким человеком, и всякий это понимает. Поэтому состоятельный человек боится разорения, а олимпийский чемпион — поражения в спортивном соревновании. Это, должно быть, и толкает людей на глупости и низкие поступки, а равно и на постоянную заботу о том, чтобы не упустить свой шанс, сделаться в чем-то значительнее и весомее, думал Костюков. И заботы обвивали его, как тонкие прочные нити, он ощущал себя мелкой рыбешкой, запутавшейся в сети, напрасно попавшейся, негодной к употреблению и предназначенной впоследствии быть выброшенной, и все-таки отчего-то заплывшей в сонную заводь, где догадливые рыбаки позаботились об удачном улове.
Впрочем, не только унылые картины рисовали сновидения Игоря Романовича. Фигурировали в них и другие граждане, не из тех, кто скрывает свой страх, бежит от страха или замещает его неприязнью к подобным себе, а уверенные и спокойные. Эти тоже посещали людей, некоторых и сопровождали. При их появлении тьма рассеивалась, и на фоне черного города они казались одиноко горящими светильниками в разных его частях. В их поведении и отношениях с обыкновенными москвичами Костюков не мог найти привычной логики, их влияние казалось решающим, но было явлением редким, далеко не повсеместным. Они не призывали и не принуждали, будто держась в стороне от происходящего, предоставляя всякому свободу выбора и самостоятельность в принятии решений и действиях. Это обстоятельство сильно тревожило Игоря Романовича, который полагал, что будь он на их месте, вступился бы за любого, любому помог и подсказал бы, как и что.
— Моешься? Зря! Таким как ты не отмыться!
И со смехом покинул ванную.
Игорь Романович оглядел себя. И правда, оказалось, что он весь в какой-то липкой грязи, вроде мазута, и ему снова пришлось мыться, долго и добросовестно оттирая тело жесткой мочалкой.
И теперь, стоя у окна, Костюков допустил даже мысль о возможном своем сумасшествии, о том, что нет никаких Петров Иванычей и прочих нехороших персонажей, что они только кажутся, представляются. И наверняка какой-нибудь профессор, светило психологической науки, поставил бы суровый диагноз Игорю Романовичу, и, возможно, так было бы лучше, появилась бы надежда, а лечение, наверное, оказало бы свое благотворное воздействие, и пройдя все необходимые процедуры, Костюков почувствовал бы себя обновленным и уверенным, способным заново начать строить свою жизнь, начать с нуля в какой-нибудь компании, департаменте, офисе… Но папка… Вон она — лежит на полке, настоящая, ее можно взять в руки, ощутить текстуру картона, перелистать страницы… Папка — факт. Как и «Дело N», содержащееся в ней. И если она — фикция, игра больного воображения, то как же квартира? Как банковский счет, пополняющийся по мере необходимости? Нет, тут никакая профессура со всей своей наукой не поможет, замолчит скромно, разведет беспомощно руками.
А между тем, нервы Игоря Романовича на пределе. И хотелось бы медикаментозной поддержки, квалифицированной консультации, но как бы не стало хуже: может, этого и добивается Петр Иваныч. А если не этого, то он тоже выдумает что-нибудь, чтобы досадить, унизить, свести счеты с непослушным Игорем Романовичем.
Главным образом, более всего тревожили сны, которые не сообщали отдыха и покоя, а наоборот мучили и тревожили Костюкова. Засыпая, он видел то же, что окружало его, когда он бодрствовал: квартиру и обстановку, и двор за окном. Но еще и сгущающуюся тьму над Москвой, и Петра Иваныча со своей компанией, излучающих эту тьму. И много других неблаговидных лиц, подобно Петру Иванычу снующих туда и сюда на летающих автомобилях или тарелках с огнями по окружности, какие можно увидеть в передачах об НЛО, или вообще без транспорта. И эти личности входили в дома, учреждения, посещали больницы, метро и отделения милиции, вокзалы и аэропорты, волочились за людьми на улицах, следовали по пятам ничего не подозревающих людей и что-то подсказывали, к чему-то подталкивали, а иногда подталкивали и под колеса автотранспорта. Что происходило за пределами Москвы, Игорь Романович не знал, туда не заводили его сны. Но хорошо представлял себе, что совершается или совершится, скажем, в московском доме таком-то на улице такой-то. И когда к соседу сверху ночью пришел Борис Васильевич, то утром Костюков не был удивлен известием, что соседа застрелили под утро неизвестные, непонятно как пришедшие и удалившиеся, несмотря на охраняемый подъезд и расставленные по периметру дома видеокамеры.
Трудно стало Игорю Романовичу. Ко многому человек привыкает, смерть и страдания со временем уже не так сильно затрагивают чувства хирурга, солдата на войне или работника кладбища, но не могут стать совсем привычными и рутинными. Так устроена жизнь: то, что случается с другими, может случиться со всяким человеком, и всякий это понимает. Поэтому состоятельный человек боится разорения, а олимпийский чемпион — поражения в спортивном соревновании. Это, должно быть, и толкает людей на глупости и низкие поступки, а равно и на постоянную заботу о том, чтобы не упустить свой шанс, сделаться в чем-то значительнее и весомее, думал Костюков. И заботы обвивали его, как тонкие прочные нити, он ощущал себя мелкой рыбешкой, запутавшейся в сети, напрасно попавшейся, негодной к употреблению и предназначенной впоследствии быть выброшенной, и все-таки отчего-то заплывшей в сонную заводь, где догадливые рыбаки позаботились об удачном улове.
Впрочем, не только унылые картины рисовали сновидения Игоря Романовича. Фигурировали в них и другие граждане, не из тех, кто скрывает свой страх, бежит от страха или замещает его неприязнью к подобным себе, а уверенные и спокойные. Эти тоже посещали людей, некоторых и сопровождали. При их появлении тьма рассеивалась, и на фоне черного города они казались одиноко горящими светильниками в разных его частях. В их поведении и отношениях с обыкновенными москвичами Костюков не мог найти привычной логики, их влияние казалось решающим, но было явлением редким, далеко не повсеместным. Они не призывали и не принуждали, будто держась в стороне от происходящего, предоставляя всякому свободу выбора и самостоятельность в принятии решений и действиях. Это обстоятельство сильно тревожило Игоря Романовича, который полагал, что будь он на их месте, вступился бы за любого, любому помог и подсказал бы, как и что.
Страница 24 из 26
