Наизнанку

Но и на своем месте ничего подобного не предпринимал, ограничиваясь одними рассуждениями, жалея, как водится, самого себя, и себе самому желая покоя и счастья. Поэтому, возможно, однажды зашедший к нему подобный гражданин только покачал головой и исчез, безнадежно махнув рукой. Костюкову тогда приснилось, что он бросился вслед за исчезающим гостем и даже окно открыл, и кричал в темную пустоту, чтобы тот вернулся, но от его криков проснулась во дворе бесхозная собака и залаяла, и свет в нескольких квартирах зажегся уютными желтыми прямоугольниками окошек. Костюков замолчал, и собака замолчала тоже, и лампы в жилищах гасли одна за другой, и стало темнее, чем было.

Сейчас, стоя у холодного стекла и глядя на голые скрюченные деревья, на снег, растоптанный тропинками и кое-где прохудившийся до луж, Игорь Романович подумал: где эта собака? Но ее не было видно, да и какое городское разумное животное станет ночью ютиться в сыром снегу? И зачем сегодня припомнился этот случай? Костюкову подумалось, что и сам он как бездомная собака, одинокая и голодная, но потом вспомнил, что совсем не голоден, да и не бездомен. Пожалуй, немногое объединяло его с неприкаянными существами, проживающими в городе: одиночество и непонимание, почему всё так обернулось. И вышло, что он к тому же еще и не одинок, а подобен многим прочим гражданам. А жалеть себя за одно непонимание было как-то глупо: мало ли чего человеку не дано знать? Однако жалость отчего-то накапливалась, будто слеза наворачивается на глаза и вот-вот потечет по мужественной щеке. Игорь Романович имел представление о людях, которые себя не жалеют нипочем, считая это проявлением малодушия и презирая в других, но также понимал, что одно дело не проявлять каких-то общественно непризнанных качеств, и совсем иное — не испытывать их. Да и что делать здесь человеку не малодушному и зрелому? Такие, должно быть, давно решились и перебрались в другие места, где отрываются просторы куда большие для их бытовой отваги, да и просто для жизни. Прошло время, когда люди бежали от, теперь бегут за.

Незаметно для себя Костяков очутился на улице, неодетый и с чашкой остывшего кофе. Значит, это только сон. Очередной. Значит, всё равно, как он выглядит. Костяков, ёжась от холода, пошел куда-то на шум ночных проезжающих машин, машинально отпивая из чашки, а когда она оказалась пустой, выбросил ее в снег.

«Все-таки как-то зябко», — размышлял он на ходу, — Как бы не простудиться«.»

И точно, принялся подкашливать и шмыгать носом. Но возвращаться домой не пожелал, очевидно, доказывая себе, что есть еще в нем какое-никакое пренебрежение опасностью, пусть и смешной опасностью заболеть. Под ногами чавкала тающая жижа, домашние тапочки отяжелели, вобрав в себя влагу, и их пришлось скинуть и оставить на дороге, и Костюков продолжал свой путь босым. Ноги совершенно замерзли и, казалось, покрылись ледяной коркой, а озноб охватил весь организм и бил уже жаром в голову. Тогда Игорь Романович повернул обратно. Малодушие, не малодушие, а здравый смысл в этом решении точно присутствовал.

Глава 6

Проснулся Костюков разбитым совершенно. Горло болело, температура била рекорды совместимости с жизнью, а перед глазами вертелись бредовые сюжеты прошлого, никак между собой не связанные. Вот извозчик кормит усталую лошадь сеном, вот смелый летчик пытается поднять аэроплан в воздух, но тот спотыкается, клюет носом, заваливается на бок, ломая крыло. Вот и сам Костюков стоит у умывальника и думает: стоит ли мыть руки? Ему, мальчику, говорили, что воду надо экономить, стране не хватает воды. И ведь он экономил! Лил тонкой струйкой на руки, полагая, что делает полезное для общественности. Тогда страна была счастливой и надеялась на еще большее счастье, но вскоре продукты стали пропадать с прилавков, и длинные очереди вытянулись еще более длинными лентами, кружащими по магазину и выходившими за двери. Многое запрещалось, другое многое оказывалось недоступным. Не от обстоятельств непреодолимой силы здесь зависели люди, не стихии опасались, а других людей, способных лишить самого необходимого. Бедность и зависимость пустили корни глубоко в умы, и когда некоторая свобода немного приоткрыла дверцу тесной клетки, то те, кому посчастливилось пробиться наружу, захлопнули ее за собой, но так никуда и не улетели щебечущими птицами, продолжая рабское служение клетке и напрасно гордясь эфемерным раздольем. Теперь и Игорь Романович чудесным образом присоединился к подобным господам, но ни финансовая независимость, ни почти беспредельные возможности не сделали его счастливым. Мужчина ворочался в постели с боку на бок, проваливаясь в забытье и снова возвращаясь к реальности, перебирал видения, как монах чётки, монах стоял на коленях, лицо его было неподвижно и гладко, вокруг лежали тающие сугробы, а ему было тепло, молитва, поднималась жарким паром и рассеивалась в сыром воздухе, и воздух серебрился чуть заметным свечением, а может, и незаметным, и только казалось, что серебрится.