Это лето пахло по-особенному: немного приторно, немного затхло, но было в этом что-то загадочно издевательское, что-то такое, что заставляло настораживаться не только прохладными дикими ночами, но и полуденным пустынным зноем. Настораживаться и оглядываться в поисках причины этого внезапного и очень неприятного ощущения. Запах витал над домами, деревьями, травами, рекой… Этим летом было очень мало птиц, только вороньё; по улицам часто бегали крысы, а озверевшие собаки ловили их и терзали на части.
Добавить в моё избранное
85 мин, 47 сек 17698
За время пути Настя успела выкурить ещё две сигареты, а ещё зажевать полпачки жвачки и потерять остальное. Топик был весь мокрый из-за того, что в последний раз она полезла купаться в одежде… В общем, ей было хорошо, но холодно.
Макс исполнил своё обещание и довёл её до пляжа. Правда, он не давал обещания не приставать, чем довёл девушку почти до бешенства, пытаясь забраться рукой под тот самый ядовито-зелёный топ. Он остановился только когда девушка влепила ему, даже не пощёчину, а самым натуральным образом дала в нос со всей дури.
— А! Дура!— выдохнул он, держа руку у лица; между пальцев заструилась кровь.
— Не фиг мне тут руки распускать!— сразу нашлась девушка. — Вали домой, пока не поздно! Может, жив останешься…
Он тогда как-то странно на неё посмотрел, отвернулся, подошёл к реке и начал смывать кровь. Оба они немного протрезвели после такой развязки, да ещё прогулка по берегу дала свои результаты, и теперь Настя почувствовала себя дико сконфуженной, хотя знала, что была права. Девушка медленно подошла к нему, села рядом и помогла остановить кровь.
— Извини…
— Ничего, — он фыркнул. — Сам виноват.
Настя улыбнулась.
— Тогда мир?
— Да… А поцеловать-то себя дашь?
Девушка сделала независимое лицо, но кивнула. Макс совсем осторожно — не так резво, как приставал — поцеловал её, попрощался и ушёл, пообещав, что утром позвонит или зайдёт. Настя махнула ему рукой и проводив взглядом до ближайшего поворота тропы, бегущей вдоль всего речного берега и ныряющей в высокую осоку или за ивняк, поднялась немного выше по берегу, как раз туда, где они вечером раньше валялись с Викой и завалилась в мягкую душистую траву, совсем позабыв, что должна идти домой. Это казалось таким незначительным, ненужным…
На улице было свежо. Ярко сверкали звёзды. Река бесшумно несла свои воды куда-то дальше, к востоку; иногда покой тишины нарушала какая-нибудь плеснувшаяся рыбина. Чуть погодя девушка расслышала песню соловья… Это была волшебная ночь, и ей очень хотелось, чтобы она волшебством и закончилась. Она совсем и не заметила, как заснула, убаюканная сладкой ночью, мелодией ночных музыкантов, укутанная в мягкий ковёр душистой речной травы.
Проснулась она глубоко за полночь. Луна, прибавившая в размерах, стояла высоко, усыпанная бриллиантами звёзд. Тело немножко ныло, а голова побаливала. Настя заворочалась, повернула голову в сторону ольхи, скрывающей старый дряхлый забор, и замерла… Он сидел рядом, понурый, неживой и очень похожий на статую. Но он дышал, медленно и почти незаметно, иногда моргая и всё время глядя на реку и отражение луны в ней. Девушке стало не по себе: откуда он здесь взялся? Один? А где же…? Она взглянула ему за спину: дымка была плотнее и совершенно неподвижна, как что-то вещественное, но невидимое. По телу пробежал неприятный холодок: это был как сон, только страшно напоминающий реальность, будто всё это уже было, давно, но было… Настя старалась не двигаться и ничего не говорить, просто притвориться, что её там нет. И в то же время, она смотрела на его бледное лицо и не отводила взгляд, так он был красив… Странен, но красив.
Наверное, прошла целая вечность, прежде чем девушка нашла в себе силы подняться и сесть. Может быть, он и был дьявольски красивым, но столь же и бездушным: в этих странных глазах не было ничего, кроме пустоты и равнодушия; даже зла или холода в них не было… Она подумала, что ей ничего не будет, раз он до сих пор ничего не предпринял. И посмотрела на отражение луны.
— Ты странный… — тихо произнесла она.
В его глазах ничего не изменилось, на его лице не появилось ни одной эмоции. Он просто сидел и смотрел. Как ребенок-Даун. В нём совершенно ничего не менялось, как будто он подчинялся одной только Валентине Александровне, этой ведьме. А может быть, он не слышал её или не хотел слышать, просто потому что ему было так удобно… Она не знала. В нём она совершенно ничего не знала, и там не было ничего, что могло бы ей нравиться, кроме этой оболочки-внешности…
И тут она заметила: это обожгло её как плеть, как нечто такое, чего просто не может быть. Он был в ошейнике. Нет, это не была та пустая вещица, которой так гордятся всякие молодёжные направления типа панков или готов. Это был тот самый ошейник, который одевают обычно сторожевым или бойцовым псам.
— Господи, кто это тебя так?— она непроизвольно потянулась рукой к ошейнику, хотя её сотрясала дрожь омерзения к этой вещи и к тому, кто это сделал. Просто жалость к парню была сильнее.
Она почти дотянулась, когда он странно дёрнулся и сильно схватил её за руку.
— Не трогай, — сказал, как пролаял, он.
И его лицо продолжало оставаться бесстрастным, а глаза — пустыми; просто в этих стекляшках блеснула толика ярости, чтобы мгновенно погаснуть.
— Почему?— даже не почувствовав боли от этой стальной хватки, спросила она.
Макс исполнил своё обещание и довёл её до пляжа. Правда, он не давал обещания не приставать, чем довёл девушку почти до бешенства, пытаясь забраться рукой под тот самый ядовито-зелёный топ. Он остановился только когда девушка влепила ему, даже не пощёчину, а самым натуральным образом дала в нос со всей дури.
— А! Дура!— выдохнул он, держа руку у лица; между пальцев заструилась кровь.
— Не фиг мне тут руки распускать!— сразу нашлась девушка. — Вали домой, пока не поздно! Может, жив останешься…
Он тогда как-то странно на неё посмотрел, отвернулся, подошёл к реке и начал смывать кровь. Оба они немного протрезвели после такой развязки, да ещё прогулка по берегу дала свои результаты, и теперь Настя почувствовала себя дико сконфуженной, хотя знала, что была права. Девушка медленно подошла к нему, села рядом и помогла остановить кровь.
— Извини…
— Ничего, — он фыркнул. — Сам виноват.
Настя улыбнулась.
— Тогда мир?
— Да… А поцеловать-то себя дашь?
Девушка сделала независимое лицо, но кивнула. Макс совсем осторожно — не так резво, как приставал — поцеловал её, попрощался и ушёл, пообещав, что утром позвонит или зайдёт. Настя махнула ему рукой и проводив взглядом до ближайшего поворота тропы, бегущей вдоль всего речного берега и ныряющей в высокую осоку или за ивняк, поднялась немного выше по берегу, как раз туда, где они вечером раньше валялись с Викой и завалилась в мягкую душистую траву, совсем позабыв, что должна идти домой. Это казалось таким незначительным, ненужным…
На улице было свежо. Ярко сверкали звёзды. Река бесшумно несла свои воды куда-то дальше, к востоку; иногда покой тишины нарушала какая-нибудь плеснувшаяся рыбина. Чуть погодя девушка расслышала песню соловья… Это была волшебная ночь, и ей очень хотелось, чтобы она волшебством и закончилась. Она совсем и не заметила, как заснула, убаюканная сладкой ночью, мелодией ночных музыкантов, укутанная в мягкий ковёр душистой речной травы.
Проснулась она глубоко за полночь. Луна, прибавившая в размерах, стояла высоко, усыпанная бриллиантами звёзд. Тело немножко ныло, а голова побаливала. Настя заворочалась, повернула голову в сторону ольхи, скрывающей старый дряхлый забор, и замерла… Он сидел рядом, понурый, неживой и очень похожий на статую. Но он дышал, медленно и почти незаметно, иногда моргая и всё время глядя на реку и отражение луны в ней. Девушке стало не по себе: откуда он здесь взялся? Один? А где же…? Она взглянула ему за спину: дымка была плотнее и совершенно неподвижна, как что-то вещественное, но невидимое. По телу пробежал неприятный холодок: это был как сон, только страшно напоминающий реальность, будто всё это уже было, давно, но было… Настя старалась не двигаться и ничего не говорить, просто притвориться, что её там нет. И в то же время, она смотрела на его бледное лицо и не отводила взгляд, так он был красив… Странен, но красив.
Наверное, прошла целая вечность, прежде чем девушка нашла в себе силы подняться и сесть. Может быть, он и был дьявольски красивым, но столь же и бездушным: в этих странных глазах не было ничего, кроме пустоты и равнодушия; даже зла или холода в них не было… Она подумала, что ей ничего не будет, раз он до сих пор ничего не предпринял. И посмотрела на отражение луны.
— Ты странный… — тихо произнесла она.
В его глазах ничего не изменилось, на его лице не появилось ни одной эмоции. Он просто сидел и смотрел. Как ребенок-Даун. В нём совершенно ничего не менялось, как будто он подчинялся одной только Валентине Александровне, этой ведьме. А может быть, он не слышал её или не хотел слышать, просто потому что ему было так удобно… Она не знала. В нём она совершенно ничего не знала, и там не было ничего, что могло бы ей нравиться, кроме этой оболочки-внешности…
И тут она заметила: это обожгло её как плеть, как нечто такое, чего просто не может быть. Он был в ошейнике. Нет, это не была та пустая вещица, которой так гордятся всякие молодёжные направления типа панков или готов. Это был тот самый ошейник, который одевают обычно сторожевым или бойцовым псам.
— Господи, кто это тебя так?— она непроизвольно потянулась рукой к ошейнику, хотя её сотрясала дрожь омерзения к этой вещи и к тому, кто это сделал. Просто жалость к парню была сильнее.
Она почти дотянулась, когда он странно дёрнулся и сильно схватил её за руку.
— Не трогай, — сказал, как пролаял, он.
И его лицо продолжало оставаться бесстрастным, а глаза — пустыми; просто в этих стекляшках блеснула толика ярости, чтобы мгновенно погаснуть.
— Почему?— даже не почувствовав боли от этой стальной хватки, спросила она.
Страница 7 из 24
