Und wir tanzten

— Я слышала, у него собрана отличная коллекция картин в галерее, — Аделайн протянула мне руку, — но, боюсь, заблужусь одна в таком большом доме. Вы не покажете мне их?

Я старался не смотреть на своего несчастного друга, когда помогал ей подняться с софы. Гамильтон даже перестал отвечать Фелиции, чем немало ее расстроил. Я понимал, что, возможно, совершаю одну из самых неразумных ошибок в моей жизни, но остановиться уже не мог. Магия шартреза на поверку оказалась пьянящим дурманом абсента, порочным и соблазнительным, и я чувствовал, что с удовольствием готов утонуть в его малахитовой огненной бездне.

Мы ускользнули из зала незамеченными. Пожалуй, только Гамильтон видел нас вдвоем, но, даже несмотря на его обиду, я был уверен в собственной безнаказанности. Это чувство сильно развязывает руки, знаете ли.

Впервые я чувствовал себя преступником, передвигаясь небольшими перебежками по особняку. Стараясь избегать открытых пространств, мы переходили сумеречными коридорами, прячась от посторонних глаз в тени колонн. Аделайн легко бежала впереди, то и дело оглядываясь на меня, но именно я направлял ее в сторону западного крыла, дальше от шумного зала и веселящихся гостей.

Сейчас я пытаюсь вспомнить это непривычное чувство ее хрупкого, нежного тела в моих руках, но в памяти всплывают лишь неясные очертания и движения, в которых я едва ли помню самого себя. Я не знаю, как попал домой. Что я делал после того, как уехал из дома Рейнолдсов, с кем я был? Видел ли меня кто-нибудь? Я пытаюсь вспомнить, но память предательски меня подводит… Обрывки неразборчивых фраз, какие-то нелепые вопросы, неуместные и никому не нужные. Ее сбивчивое дыхание — живое дыхание, горячие губы, что не менее жадно и ищуще отвечали на поцелуи, разметавшиеся светлые волосы по обнаженным плечам… Скользящая ткань платья, безжалостно смятого.

Почему я пытаюсь восстановить в памяти события той ночи?

Потому что мое следующее утро началось с того, что я обнаружил самый настоящий труп в собственной постели. Замечательный, упоительно пахнущий, хладно мраморный труп. И что было самым ужасным: я не знал, откуда он мог взяться.

Итерация IV

Я спрятал тело. Вопреки любым соображениям здравого смысла я перетащил его в подвал моего дома и выделил своей гостье комнату, больше походившую на склеп. Воздух здесь был сухим и холодным, поэтому я предвкушал приятное времяпрепровождение. Ее было важно сохранить ровно столько, сколько она сможет удовлетворять мои гедонистические изыскания. До того, как процесс гниения безнадежно испортит ее миловидные черты, а внутри что-нибудь заведется. Разложение трупов претило моему пониманию прекрасного, поэтому я никогда не привозил тела домой. Прислуга обязательно что-то заподозрит. Да и в моем доме, как правило, бывает слишком много посетителей, чтобы я мог позволить себе богохульную дерзость…

Расположив свою гостью на подготовленной заранее кровати, я отошел назад, внимательно изучая ее лицо. Моей незнакомке было более двух суток. Повращав в руке массивные портняжные ножницы, я мысленно прикинул, как будет легче избавиться от немногочисленной одежды.

Откуда же она появилась?

Единственный вариант, приходивший мне в голову, касался места обитания моего друга Гамильтона. Если бы мне пришлось, к примеру, раскапывать могилу, то мои туфли были перепачканы в земле, как и одежда, и руки имели характерные следы… Нет, я не был на кладбище. Но в таком случае, каким образом я попал в больницу, если прошлым вечером я находился в доме Рейнолдсов? Что я упустил?

Подойдя к кровати, я разрезал остатки ее одежды. Лезвие ножниц в моей руке медленно скользило по ее животу вверх, поднимаясь к груди и шее, пока я внимательно изучал обнаженное тело на предмет нежелательных для меня симптомов. При наличии именитого родового древа было бы крайне неудобно умереть, например, от срамной болезни. Лучше написать завещание и пустить себе пулю в голову.

Но я отвлекся.

Ей было чуть больше тридцати. И, скорее всего, причиной смерти стало удушье. На ее шее виднелись явные следы. Неужели оговорила пьяного мужа, вернувшегося под утро? Окоченение понемногу ослабевало. Сейчас ее тело было наиболее удобным для моих игр, однако я был не в настроении.

Немного побродив возле кровати, я невольно схватился за голову:

— Дьявол! Что же делать? — Мои пальцы до боли сжали волосы. Казалось, еще немного, и из глаз брызнули бы слезы.

Я был настолько раздосадован провалом в памяти, что не испытывал никакой радости от неожиданной находки. Сколько бы я не куражился прежде над госпожой Фортуной, усыпляя своего приятеля лекарствами или наркотиками в его кабинете, я никогда не переходил черту.

От беспомощности я в молчании лег на кровать рядом с телом. Как я дотащил ее до дома? Вдруг меня кто-нибудь заметил?

Я знал, что находился в доме один.