«Необходимость на грани фетиша. Любопытный вид игры»…
Добавить в моё избранное
82 мин, 29 сек 20036
Пусть я и попытался закрыть голову рукой, но перед глазами потемнело. Очертания ящиков подо мной начали расплываться, я почувствовал, что вот-вот провалюсь в холодную липкую темноту… Нет, это сырая земля вокруг… Я не должен отключиться сейчас…
— Остановись! Нет! Что ты делаешь! — Крик принадлежал Аделайн.
Я уловил звуки отчаянной борьбы совсем близко. Треск рвущейся ткани. Жалобный всхлип.
— Отпусти!
— Так будет лучше! — неужели этот безумный вопль, преисполненный звериной ярости, издал мой близкий друг?
— Для всех!
Мой рассудок отказывался верить случившемуся. Часть меня — ядовито и цинично — требовала отмщения, свершения вендетты тотчас же, и чем более жестокие и кровавые помыслы возникали в моей голове, чем громче и надрывнее звучал крик Аделайн, тем безысходнее я погружался в собственную пучину безумия. Внутри клокочущей аспидной тьмы медленно пробуждалось чудовище. Кап-кап. То самое чувство: я стою посреди темного подвала. На моих руках остывает чужая кровь. Еще теплая, но рукоять ножа липнет к ладони…
— Он убийца! Чертов психопат!
Действительно.
— Ты ничем не лучше…
Глухой удар оборвал крик Аделайн. Я медленно поднялся на ящике. Запрокинув голову, я промокнул рукавом пальто кровь из носа. Гамильтон по-прежнему стоял ко мне спиной и не видел, как вероломная улыбка предательской тенью скользнула по моим губам.
Несколько шагов отделяли меня от моего друга. Аделайн заворочалась на земле, заметив мое приближение, но когда Гамильтон беспечно обернулся, я с размаху ударил его лопатой наотмашь. Грея повело в сторону, он завалился на землю, не удержав равновесие.
Бессильные вопли ярости исказили его лицо, когда я вновь и вновь опускал лопату ему на голову. Я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться. Меня охватило возбуждение отвратительнейшего толка: я чувствовал неуемную радость — радость преступного высвобождения… радость, не угнетенную всепожирающим чувством вины. Вакханалия кровавого ликования.
Мои пальцы сжимали липкое древко, но я не замечал боли и продолжал истязать скорбный инструмент.
Я захохотал, будто умалишенный, когда кровь из разбитого черепа брызнула мне на лицо. На мгновение я замер, стоя подле бездыханного тела моего близкого друга детства. Мой дорогой друг был мертв. Оскверненный уродливым убийством, он не станет совершенным. Грязное тело его не высвободит прекрасную душу.
Испорченный.
Непригодный.
Дефективный.
— Мертвый… — Я смаковал эту мысль на языке. И мысль имела солоноватый, стальной привкус.
— Юстас?
Дрожащий голос Аделайн отвлек меня от размышлений. Признаться, я вовсе позабыл об ее присутствии.
— … Юстас.
Она звала меня по имени, будто надеялась разбудить от дьявольского морока. Так умоляюще и искренне, что голос ее звучал громогласным реквиемом в моей голове. Я вновь сжал в руке липкое от крови древко.
Я больше не желал просыпаться.
Февраль, 1898 год
Камберленд,
психиатрическая лечебница «Уэстмер Хилл»
Лес за окном застыл в неподвижном зимнем безмолвии. Молодой человек стоял подле закрытой балконной двери и, сцепив руки за спиной, в тишине наблюдал стылый пейзаж. Видневшиеся вдали холмы белели в сумерках, сизой мглой своей уходя в непреходящее низкое небо. Вечерело, а вместе с тем, угловатые очертания кабинета погружались во мрак.
На широком письменном столе лежали истории болезней, несколько потертых медицинских книг и стопка нераспечатанных писем. Возле газовой лампы мерно тикали часы с лепными херувимами. Молодой человек обернулся. Бледная рука пролистала пожелтевшие страницы старого ежедневника, будто доктор (а это был именно доктор) желал отыскать подтверждение собственным мыслям в витиеватых чернильных строках.
Серые глаза, цвета ледяного ноябрьского неба, будто лезвие скользили от слова к слову; взгляд острый, холодный и равнодушный; но ровный профиль его был красив, даже когда молодой человек едва различимо усмехнулся. Белый халат оттенял с иголочки сидящий костюм, отчего облик молодого человека казался если не стерильным, то лощеным и опрятным.
Сбивчивый, поспешный стук в дверь нарушил молчание кабинета.
Подняв глаза от страниц ежедневника, доктор коротко ответил:
— Войдите.
На пороге показалась взволнованная медсестра. Едва войдя внутрь, она затараторила, принявшись теребить свой мятый халат:
— Доктор Рид, сектор «С», комната 55-F, пациент совершил самоубийство… Сегодня ваше дежурство…
Не произнеся ни слова, доктор стремительно покинул свой кабинет. Медсестра бежала следом. Эхо их быстрых шагов звучало в сумрачных безлюдных коридорах. Сектор «С» находился в западном крыле, и в нем содержались пациенты, не поддающиеся современным методам лечения.
— Остановись! Нет! Что ты делаешь! — Крик принадлежал Аделайн.
Я уловил звуки отчаянной борьбы совсем близко. Треск рвущейся ткани. Жалобный всхлип.
— Отпусти!
— Так будет лучше! — неужели этот безумный вопль, преисполненный звериной ярости, издал мой близкий друг?
— Для всех!
Мой рассудок отказывался верить случившемуся. Часть меня — ядовито и цинично — требовала отмщения, свершения вендетты тотчас же, и чем более жестокие и кровавые помыслы возникали в моей голове, чем громче и надрывнее звучал крик Аделайн, тем безысходнее я погружался в собственную пучину безумия. Внутри клокочущей аспидной тьмы медленно пробуждалось чудовище. Кап-кап. То самое чувство: я стою посреди темного подвала. На моих руках остывает чужая кровь. Еще теплая, но рукоять ножа липнет к ладони…
— Он убийца! Чертов психопат!
Действительно.
— Ты ничем не лучше…
Глухой удар оборвал крик Аделайн. Я медленно поднялся на ящике. Запрокинув голову, я промокнул рукавом пальто кровь из носа. Гамильтон по-прежнему стоял ко мне спиной и не видел, как вероломная улыбка предательской тенью скользнула по моим губам.
Несколько шагов отделяли меня от моего друга. Аделайн заворочалась на земле, заметив мое приближение, но когда Гамильтон беспечно обернулся, я с размаху ударил его лопатой наотмашь. Грея повело в сторону, он завалился на землю, не удержав равновесие.
Бессильные вопли ярости исказили его лицо, когда я вновь и вновь опускал лопату ему на голову. Я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться. Меня охватило возбуждение отвратительнейшего толка: я чувствовал неуемную радость — радость преступного высвобождения… радость, не угнетенную всепожирающим чувством вины. Вакханалия кровавого ликования.
Мои пальцы сжимали липкое древко, но я не замечал боли и продолжал истязать скорбный инструмент.
Я захохотал, будто умалишенный, когда кровь из разбитого черепа брызнула мне на лицо. На мгновение я замер, стоя подле бездыханного тела моего близкого друга детства. Мой дорогой друг был мертв. Оскверненный уродливым убийством, он не станет совершенным. Грязное тело его не высвободит прекрасную душу.
Испорченный.
Непригодный.
Дефективный.
— Мертвый… — Я смаковал эту мысль на языке. И мысль имела солоноватый, стальной привкус.
— Юстас?
Дрожащий голос Аделайн отвлек меня от размышлений. Признаться, я вовсе позабыл об ее присутствии.
— … Юстас.
Она звала меня по имени, будто надеялась разбудить от дьявольского морока. Так умоляюще и искренне, что голос ее звучал громогласным реквиемом в моей голове. Я вновь сжал в руке липкое от крови древко.
Я больше не желал просыпаться.
Февраль, 1898 год
Камберленд,
психиатрическая лечебница «Уэстмер Хилл»
Лес за окном застыл в неподвижном зимнем безмолвии. Молодой человек стоял подле закрытой балконной двери и, сцепив руки за спиной, в тишине наблюдал стылый пейзаж. Видневшиеся вдали холмы белели в сумерках, сизой мглой своей уходя в непреходящее низкое небо. Вечерело, а вместе с тем, угловатые очертания кабинета погружались во мрак.
На широком письменном столе лежали истории болезней, несколько потертых медицинских книг и стопка нераспечатанных писем. Возле газовой лампы мерно тикали часы с лепными херувимами. Молодой человек обернулся. Бледная рука пролистала пожелтевшие страницы старого ежедневника, будто доктор (а это был именно доктор) желал отыскать подтверждение собственным мыслям в витиеватых чернильных строках.
Серые глаза, цвета ледяного ноябрьского неба, будто лезвие скользили от слова к слову; взгляд острый, холодный и равнодушный; но ровный профиль его был красив, даже когда молодой человек едва различимо усмехнулся. Белый халат оттенял с иголочки сидящий костюм, отчего облик молодого человека казался если не стерильным, то лощеным и опрятным.
Сбивчивый, поспешный стук в дверь нарушил молчание кабинета.
Подняв глаза от страниц ежедневника, доктор коротко ответил:
— Войдите.
На пороге показалась взволнованная медсестра. Едва войдя внутрь, она затараторила, принявшись теребить свой мятый халат:
— Доктор Рид, сектор «С», комната 55-F, пациент совершил самоубийство… Сегодня ваше дежурство…
Не произнеся ни слова, доктор стремительно покинул свой кабинет. Медсестра бежала следом. Эхо их быстрых шагов звучало в сумрачных безлюдных коридорах. Сектор «С» находился в западном крыле, и в нем содержались пациенты, не поддающиеся современным методам лечения.
Страница 23 из 24
