Ремиссия

На ногах — тапочки, в од-ной руке — сапоги, она их держит за голенища, в другой — пакет. Здоровается с санитаркой. Та отвечает хмурым взглядом и, словно нехотя, кивает.

Возле поста медсестры Надя останавливается. Настольная лампа горит, медсестра склонилась над журналом. Надя здоровается — медсестра поднимает голову.

Как он сегодня? — тихо спрашивает Надя.

Без изменений, — быстро отвечает медсестра и отворачивает-ся к шкафчику за спиной, открывает, достает из баночки таблетку, заворачивает в бумажку и кладет на стол: — Вот, возьми. А то ведь сразу прибежишь просить…

Ему так… больно? — дрожащим голосом спрашивает Надя.

Больно.

А укол… Нельзя?

Строго по часам. Сама ведь знаешь… — медсестра сочувст-венно смотрит на Надю:

В шесть делали. Теперь — только в двенадцать.

Но ему ненадолго хватает, — шепчет Надя.

Привыкание, — бормочет медсестра, снова утыкаясь в жур-нал. — Естественная реакция организма. Только твой как-то уж очень быстро привык… Но здесь уже ничего нельзя поделать.

Надя берет со стола таблетку в бумажке и идет в самый конец коридора, к крайней палате, у окна.

Дверь палаты приоткрыта. Из палаты доносятся хриплые сто-ны — человек стонет мерно, словно капает из крана вода или тика-ют часы:

А… А… А…

Надя на мгновение задерживается у двери палаты, глубоко вдыхает, сглатывает — и толкает дверь плечом. В палате — три кровати. На одной спит мужчина, накрыв голову подушкой. На дру-гой — молодой парень, иссохший, лысый, к руке тянется трубочка капельницы. На третьей — Олег. Он страшно исхудал, лежит, за-прокинув голову, небритый, глаза полузакрыты, из широко раскры-того рта доносятся хриплые стоны. К его руке тоже тянется трубоч-ка капельницы.

Молодой парень с соседней кровати с ненавистью смотрит на Надю и капризно говорит:

Хоть бы ты его скорее забрала, что ли! День и ночь орет, ни-каких сил больше нету… Тот-то, — он кивает на спящего соседа, — полуглухой, он хоть спать может. А я… Я здесь для лечения лежу, мне тоже сон нужен!

Олег тоже для лечения здесь лежит, — спокойно отвечает На-дя, ставя сапоги — на пол, пакет — на стул.

Да какое ему лечение?! У него уж четвертая стадия! Лече-ние… Другим только мучение — его лечение! Забери ты его, пусть дома умрет… В кругу семьи.

При этих словах Надя вздрагивает и пристально смотрит на парня с соседней койки. Но ничего не говорит. Склоняется к Олегу, гладит его кончиками пальцев по лбу, касается щеки, шепчет неж-но:

Олежек! Олежек, я пришла…

Он не слышит тебя! Он ничего уже не понимает! — злобно бормочет парень с соседней койки и передразнивает Надю: -«Олежек», «Олежек»…

Надя продолжает гладить лицо Олега. Тот открывает глаза, смотрит на нее и принимается стонать еще громче.

Я сейчас тебе лекарство дам… Тебе легче станет, — дрожа-щим голосом говорит Надя. Берет с тумбочки бутылку с минераль-ной водой, наливает в кружку, опускает в кружку трубочку для кок-тейля. Кладет таблетку в рот Олега, подносит трубочку к губам… Олег жадно сосет воду, потом откидывается на подушки и начинает кричать во всю силу легких:

А-а-а! А-а-а!

Мужчина с соседней койки просыпается, скидывает с головы подушку, садится на кровати, испуганно смотрит на Олега… Потом тяжело вздыхает и снова накрывает голову подушкой:

Ох, господи, грехи наши тяжкие…

Олег кричит.

Не помогло ему твое лекарство! — смеется парень с соседней койки.

Надя разворачивается и выплескивает ему в лицо остатки во-ды из кружки. На секунду парень потрясенно замирает. Потом сти-рает воду с лица и кричит:

Сука! Хулиганка! Над больным глумишься! Фашистка!

Надя выбегает из палаты. Навстречу ей по коридору не спеша идет медсестра. Надя прижимается спиной к стене, медленно спол-зает, садится на пол, зажимает уши ладонями, чтобы не слышать криков Олега, зажмуривается… Медсестра входит в палату.

Из палаты несутся крики Олега и истерический голос парня:

Я лечащему врачу пожалуюсь! Я матери скажу, она к глав-врачу пойдет! Я завтра же, завтра, — голос его прерывается кашлем и он принимается мучительно, натужно кашлять, потом — кричать, совсем как Олег.

Медсестра выходит из палаты, мгновение смотрит на сидя-щую на полу Надю и бежит по коридору к процедурной. Возвра-щается с металлическим лотком, в котором лежат два шприца. Вхо-дит в палату.

Надя сидит, зажмурив глаза и зажав ладонями уши. По щекам ее текут слезы. Она шепчет:

В кругу семьи… В кругу семьи…

В памяти ее всплывают — словно записанные на любитель-ской видеопленке — сцены последнего дня рождения Сережи. И память — словно стоп-кадром — выхватывает лица тех, кто умер за последний год: Анна Даниловна, Оксана, Сергей Данилович, Вася, Мария Петровна, Костя…