Книга написана в течении одного года. За это время случилось многое. Жизнь кардинальным образом изменилась. Произошло столько событий, что если всех их описать, то выйдет очередная книга. В разное время бывали разные ситуации, тени которых отразились на этом произведении. Именно поэтому книга получилась такой неоднозначной, но затрагивающей важные остро-социальные темы, происходящие в жизни человечества и ставящие свои вопросы, ответы на которые читатель найдёт в этой книге.
Добавить в моё избранное
81 мин, 21 сек 8659
Оттащив последний фрагмент свиной туши в машину, Он поехал обратно. Осмысливая картину, от которой у религиозных безумцев говно застынет в задних проходах.
Он ехал не спеша, осматривая красоту ночного леса, ясного неба и сотен ярких звёзд. Угрюмая луна, всегда печальным взглядом провожала в путь Его. Но в этот раз, она как-будто знала о желании обоих шутников. Возвысить смеха гимн до неё самой. В страданиях, вони, да слезах, в молчании безропотном, в скупом овечьем блеянии, да немых словах. В безумном танце обездоленных глупцов. Да посреди цырковных гадов, пастухов, скопцов. Крик смеха вознесётся до небес. Не нужно здесь есусовских «чудес». Раскаты ржача разольются по стране. А хрюсы кирпичами станут срать и выть в говне.
Светало в Рашке, словно в морге трупам снится сон, где ожили они и бегают по солнечным камням. В ладони загребая огненной воды и в грёзной яри обливают ей друг друга. Лучами обжигает мокрый труп, то Солнце отправляет в новый путь. Доспехи плоти оставляют они здесь, артерии и вены разрывая. И мясо с желчью перемешивая в смесь, дорога обгорелых ждёт иная.
Остановил машину неподалёку от объекта, Он развязал полиэтиленовый мешок, в котором торс несвежий находился. Ножом выскабливал послание рабам, трофейный ножик всё же пригодился.
«Есус гниёт от ваших к нему просьб, мольбы упоротых безумцев — словно крик свиньи. И разорвав от горя свою плоть, он говорит, мол — флаг совка в мой зад вгони!»
Рано утром, толпы зазомбированных херстиан ползли к цыркви, на какой-то пир. Надеялись что крови уксуса испьют, как в фильмах про вампиров, упыри. Так весело шагали к воротам, шептались о засоленных мощах. С угрюмыми еблищами, от ужаса, все как один заохали и в круг неровный собрались. Глазенками моргая от испуга, ощупывали дикари друг друга. Спасаясь от кровавых кирпичей, держались друг за дружку дряблые старухи, повизгивая словно стая кабелей, при виде течки запотевшей суки.
Каков же был восторженный сюжет. Ведь хрюсы в цырковь шли бухать. А тут, у самого порога море крови и часть трупа. Торчали рёбра с кусками растрёпанной кожи. Внутренностей не было. Запёкшаяся кровь вводила в оцепенение колхозных дам, которые от вида подобного натюрморта терялись и кудахтая, с закатанными зёнками, кидались мёртвым грузом на горячую дорогу. Будто котлеты жарились на чёрной сковороде, шипели, матерясь, харкая ядом во все стороны, желая замарать пространство от себя. Так бережно оставленный бекон, растопыренными рёбрами глядел он на зевак. Будто паук оскалился на тучи говномух. И вот, момент и, совершит прыжок, вцепившись мёртвой хваткой в каннибалью морду!
Собрались рептилойды из попов, замироточили слюнями, словно змеи, извиваясь вокруг жертв. Решали, спорили, кому какие части на святые мощи бы урвать. Ввергая завораживающим шёпотом собравшихся рабов, в игру глухих, слепых ублюдков, не въезжающих в наборы жутких слов. Поп Иоанн на груди покусился было уж. Поставил б в рамку позолоченную впопыхах, натёр бы воском, сбавил б спиртом и лизанием языков. И в тайне от овец, святаго духа б призывал на сочный орган дам. Поп Феодор пискляво покушался, да на три ребра. Заместо пальцев выдал бы рабам святую мощь. Менял он их так часто, словно бы рубил дрова. Хотя, топор поднять б не смог, был очень тощ. А поп Кирилл уж лапал плоть куска. Поглаживал по коже, мял соски. Смакуя похотливую фантазию *стоит доска, рост метр с хером, Ниной ты зови. Пришла такая в платье от Кутюр, на каблучках, в носочках, без трусов. Фуфайку расстегнула, без бюстгальтера она, смеётся крошка, явно без мозгов.*
Безумно, по-Российски, как везде, сетуя набожно о той лихой судьбе. Которая велела так упасть. Открыв на обозрение христианина страсть. Кто-то ревел о дьявольском огне, кто-то руками закрывал глаза. Другие, утоляя боль в вине, в молчании ощущали, как течёт слеза. Коленями и лбами скоблят пол, слюнявя всё, что держит вид мощей. В печали, смотрит на цырковный стол, ущербный раб иллюзий, не вещей. Снуют попы, в одеждах чёрных, как смола. Срываясь кукареканьем на жопошных прыщей. На грядке иудейской разлилась зола. Немая сцена — всходит грядка овощей.
По зог-ТВ менты на своих жопах рвали шерсть. Креветки горлопанили, что в городе орудует банда сатанистов-людоедов. А в передачах, как обычно, лили жидкое говно на Рашку. Мол фашисты люто ненавидят всех вокруг. Вот вам и трупы у цырквей, а завтра ещё хуже может быть, всё как в кино. Версий было много, но все они сводились к одному — что кто-то ставит раком власть от бага: путинойдов, прокуроров, судей и ментов, все опг, банкиров с их деньгами, общество терпил, разросшийся термитник всех меньшинств, и даже пидарасов, вот ж говно!
Попутчик тёмный, словно пиявка, впитывал всю ту вонь, что лилась сутками с телеэкранов. Он наслаждался каждым визгом мёртвых трутней, рвущих зад от безсилья и ничтожества, в попытке отыскать виновника переполоха.
Он ехал не спеша, осматривая красоту ночного леса, ясного неба и сотен ярких звёзд. Угрюмая луна, всегда печальным взглядом провожала в путь Его. Но в этот раз, она как-будто знала о желании обоих шутников. Возвысить смеха гимн до неё самой. В страданиях, вони, да слезах, в молчании безропотном, в скупом овечьем блеянии, да немых словах. В безумном танце обездоленных глупцов. Да посреди цырковных гадов, пастухов, скопцов. Крик смеха вознесётся до небес. Не нужно здесь есусовских «чудес». Раскаты ржача разольются по стране. А хрюсы кирпичами станут срать и выть в говне.
Светало в Рашке, словно в морге трупам снится сон, где ожили они и бегают по солнечным камням. В ладони загребая огненной воды и в грёзной яри обливают ей друг друга. Лучами обжигает мокрый труп, то Солнце отправляет в новый путь. Доспехи плоти оставляют они здесь, артерии и вены разрывая. И мясо с желчью перемешивая в смесь, дорога обгорелых ждёт иная.
Остановил машину неподалёку от объекта, Он развязал полиэтиленовый мешок, в котором торс несвежий находился. Ножом выскабливал послание рабам, трофейный ножик всё же пригодился.
«Есус гниёт от ваших к нему просьб, мольбы упоротых безумцев — словно крик свиньи. И разорвав от горя свою плоть, он говорит, мол — флаг совка в мой зад вгони!»
Рано утром, толпы зазомбированных херстиан ползли к цыркви, на какой-то пир. Надеялись что крови уксуса испьют, как в фильмах про вампиров, упыри. Так весело шагали к воротам, шептались о засоленных мощах. С угрюмыми еблищами, от ужаса, все как один заохали и в круг неровный собрались. Глазенками моргая от испуга, ощупывали дикари друг друга. Спасаясь от кровавых кирпичей, держались друг за дружку дряблые старухи, повизгивая словно стая кабелей, при виде течки запотевшей суки.
Каков же был восторженный сюжет. Ведь хрюсы в цырковь шли бухать. А тут, у самого порога море крови и часть трупа. Торчали рёбра с кусками растрёпанной кожи. Внутренностей не было. Запёкшаяся кровь вводила в оцепенение колхозных дам, которые от вида подобного натюрморта терялись и кудахтая, с закатанными зёнками, кидались мёртвым грузом на горячую дорогу. Будто котлеты жарились на чёрной сковороде, шипели, матерясь, харкая ядом во все стороны, желая замарать пространство от себя. Так бережно оставленный бекон, растопыренными рёбрами глядел он на зевак. Будто паук оскалился на тучи говномух. И вот, момент и, совершит прыжок, вцепившись мёртвой хваткой в каннибалью морду!
Собрались рептилойды из попов, замироточили слюнями, словно змеи, извиваясь вокруг жертв. Решали, спорили, кому какие части на святые мощи бы урвать. Ввергая завораживающим шёпотом собравшихся рабов, в игру глухих, слепых ублюдков, не въезжающих в наборы жутких слов. Поп Иоанн на груди покусился было уж. Поставил б в рамку позолоченную впопыхах, натёр бы воском, сбавил б спиртом и лизанием языков. И в тайне от овец, святаго духа б призывал на сочный орган дам. Поп Феодор пискляво покушался, да на три ребра. Заместо пальцев выдал бы рабам святую мощь. Менял он их так часто, словно бы рубил дрова. Хотя, топор поднять б не смог, был очень тощ. А поп Кирилл уж лапал плоть куска. Поглаживал по коже, мял соски. Смакуя похотливую фантазию *стоит доска, рост метр с хером, Ниной ты зови. Пришла такая в платье от Кутюр, на каблучках, в носочках, без трусов. Фуфайку расстегнула, без бюстгальтера она, смеётся крошка, явно без мозгов.*
Безумно, по-Российски, как везде, сетуя набожно о той лихой судьбе. Которая велела так упасть. Открыв на обозрение христианина страсть. Кто-то ревел о дьявольском огне, кто-то руками закрывал глаза. Другие, утоляя боль в вине, в молчании ощущали, как течёт слеза. Коленями и лбами скоблят пол, слюнявя всё, что держит вид мощей. В печали, смотрит на цырковный стол, ущербный раб иллюзий, не вещей. Снуют попы, в одеждах чёрных, как смола. Срываясь кукареканьем на жопошных прыщей. На грядке иудейской разлилась зола. Немая сцена — всходит грядка овощей.
По зог-ТВ менты на своих жопах рвали шерсть. Креветки горлопанили, что в городе орудует банда сатанистов-людоедов. А в передачах, как обычно, лили жидкое говно на Рашку. Мол фашисты люто ненавидят всех вокруг. Вот вам и трупы у цырквей, а завтра ещё хуже может быть, всё как в кино. Версий было много, но все они сводились к одному — что кто-то ставит раком власть от бага: путинойдов, прокуроров, судей и ментов, все опг, банкиров с их деньгами, общество терпил, разросшийся термитник всех меньшинств, и даже пидарасов, вот ж говно!
Попутчик тёмный, словно пиявка, впитывал всю ту вонь, что лилась сутками с телеэкранов. Он наслаждался каждым визгом мёртвых трутней, рвущих зад от безсилья и ничтожества, в попытке отыскать виновника переполоха.
Страница 17 из 23
