Старший дознаватель по особо важным делам военной прокуратуры Иркутского гарнизона — майор Георгий Константинович Епифанов спал и видел сон. Спал очень тревожно и чутко, ибо сон эти были про говно. Да-да, про самое настоящее дерьмо, и никоим образом не метафоричное и не метафизичное, а про самого настоящего, из плоти и крови, обмазанного дерьмом человека…
Добавить в моё избранное
78 мин, 34 сек 20227
— В Комитет советских офицеров.
— А, я тебя давно знаю, краснопузого, блять! Ты ж в армии после девяностых!
— Ничего, мне председатель сказал, что можно, если в душе Союз. Прощается, если комсомольский билет есть.
— Ты, блядь, ещё партбилет у председателя поищи! В душе, блядь! Это ху-у-у-уйня, блядь, понял? Комсомолец ты, блядь, — с издёвкой продолжил Мышлаевский. — Ну давай, ёбнем еще!
— Наливай.
Вновь тихонько застучали стаканы.
— То, что Ленин в мавзолее на площади лежит — это красиво! — вдруг заявил Кочегарин.
— Ты, блядь, мало воевал, Игнатьич! Понял? Ты в горячую точку смотайся — у тебя эта хуита не полезет, блядь, ты понял? — постепенно начиная закипать, заговорил капитан.
— Нет, союз возродят! — абсолютно не тронутый заявлением Мышлаевского, Кочегарин продолжил провоцировать его на скандал.
— Возродят, блядь…
— Маленький, но возродят!
— Маленький… Хуяленький, блядь! Ты когда шутку говоришь — говори: «Шутка, блядь»! Чтобы я смеялся!
— За Маркса!
— Хуяркса! Чтобы земля ему, блядь, пухом была, как говорят. Яйца седые, а всё хуиту гонишь…
Опрокинув стопку, Мышлаевский вновь хлопнул ладонями и заговорил уже более обстоятельно:
— Ох, крепка советская власть, блядь! У меня, блядь, операция была… Ты же, блядь, с боевым офицером разговариваешь-то, ёпта, не с фуфлом! А с голубым беретом. У меня риск!
— Не выёбывайся, блядь! — флегматично осадил раздухарившегося сослуживца Кочегарин.
— Да ладно, мы друзья — хули мы будем распёздываться тут? Я тебе сейчас разок ёбну и всё. Потому что у меня рука поставлена, блядь! Я — десантник! Я потому что долго искал этого чеха! — по всей видимости, собеседник смысл фразы понял не сразу. — Ну снайпера, блядь! Я его разыскивал! Ну и чего — привозят его! Ну, у меня ещё день такой был: я чайку попил… Выскакиваю. Он, блядь! Ну я сразу понял! А я его давно искал, ты же понимаешь?! Полвзвода наших положил! А я ж офицер! На допросе я ему говорю: «Мич баган юш? Вуш мича бу?» И вот! А он, блядь, бабой оказался-то. Бабой! Я, блядь, охуел, понимаешь? Дело чести, её везут нахуй! Я офицер, блядь, понимаешь? Полвзвода положила она!
В ответ Кочегарин попытался что-то промычать, но Мышлаевский оборвал его:
— Хуя ты понимаешь! Ладно, налей. Ну, я взводному говорю, мол, неси её сразу на стол. Свидетелей, говорю, мне не надо! На этот раз, блядь… Ты понял? Это ж моё! Всё! Я сам всё сделаю! Я допрашивать сам буду, всё, блядь! Ну вот, положили на стол. Пиздец, блядь! То, что я искал! Мы ж ей ухо отстрелили до этого! А я ж десантник, блядь! Две чеченских прошел! У меня сила воли — сталь! Я же видел не то, что блядь, а изнанку жизни! Ну, её кладут на стол, ну я весь в работе. Беру ножик-хуёжик, всю эту хуиту. Всё! Пошёл бля, работал, нахуй! Ей ноги даже некому подержать было! Я всё, блядь, один! Руками делал вот этими, блядь!
— А допрос? — умудрился, наконец, вставить своё слово Кочегарин.
— Всё нормально, блядь, было! Я всё сделал, блядь! Присунул там кое-что ещё, понял? Понял? Серьёзно если так вот…
— Всё резал? — с недоверием прогнусавил капитан.
— Не перепёздывай! Не перепёздывай! — завопил Мышлаевский. — Не надо, когда я рассказываю! Ты понимаешь, что я тебе говорю? Понимаешь? Снайпершу прирезал, блядь! Понимаешь? Безоружную снайпершу. Всё через меня прошло! Понимаешь? Хотя должны были по уставу — допросить… Ну я думаю: я же офицер блядь, ёпта. Всё через себя пропустил! Ну, хули, у меня нервы стальные, хули — я себя издрачивать начну, что ли?
— Гестаповец ёбаный, — резюмировал Кочегарин.
Понимая, что дальнейшее пребывание за столом может его выдать, майор решил покинуть помещение, пока эта же мысль не пришла в голову пьяным капитанам.
Выйдя из столовой, майор потряс свою практически порожнюю пачку «Друга» и поднял голову. Едва начинавшее разъясняться перед обедом небо вновь затянуло тучами. Казалось, что в этой сибирской дыре пасмурная погода держалась вечно. Достав предпоследнюю сигарету, он закурил.
— Браток, папироской не угостишь? — вдруг раздалось за спиной Епифанова.
Перед ним стоял невесть как оказавшийся здесь пузатый небритый лейтенант в потрепанном кителе. Его шагов майор не слышал, а лицо этого парня казалось ему смутно знакомым… Где же он его видел?
— Какой я тебе браток, лейтенант? — презрительно процедил Епифанов, глубоко затягиваясь.
Видимо, не ожидая такого резкого ответа, тот стушевался:
— Виноват, товарищ майор! Обознался! — выпалил он. — А сигареткой всё же не угостите?
Майор внимательно осмотрел небритыша, напрягая память. Затем с издёвкой ответил:
— Не курю, — и выпустил в лицо лейтенанту струю дыма.
Выдыхая, он ещё раз пристально посмотрел ему в глаза… Чёрт…
— Мне мать просто не прислала почему-то на этот раз…
— А, я тебя давно знаю, краснопузого, блять! Ты ж в армии после девяностых!
— Ничего, мне председатель сказал, что можно, если в душе Союз. Прощается, если комсомольский билет есть.
— Ты, блядь, ещё партбилет у председателя поищи! В душе, блядь! Это ху-у-у-уйня, блядь, понял? Комсомолец ты, блядь, — с издёвкой продолжил Мышлаевский. — Ну давай, ёбнем еще!
— Наливай.
Вновь тихонько застучали стаканы.
— То, что Ленин в мавзолее на площади лежит — это красиво! — вдруг заявил Кочегарин.
— Ты, блядь, мало воевал, Игнатьич! Понял? Ты в горячую точку смотайся — у тебя эта хуита не полезет, блядь, ты понял? — постепенно начиная закипать, заговорил капитан.
— Нет, союз возродят! — абсолютно не тронутый заявлением Мышлаевского, Кочегарин продолжил провоцировать его на скандал.
— Возродят, блядь…
— Маленький, но возродят!
— Маленький… Хуяленький, блядь! Ты когда шутку говоришь — говори: «Шутка, блядь»! Чтобы я смеялся!
— За Маркса!
— Хуяркса! Чтобы земля ему, блядь, пухом была, как говорят. Яйца седые, а всё хуиту гонишь…
Опрокинув стопку, Мышлаевский вновь хлопнул ладонями и заговорил уже более обстоятельно:
— Ох, крепка советская власть, блядь! У меня, блядь, операция была… Ты же, блядь, с боевым офицером разговариваешь-то, ёпта, не с фуфлом! А с голубым беретом. У меня риск!
— Не выёбывайся, блядь! — флегматично осадил раздухарившегося сослуживца Кочегарин.
— Да ладно, мы друзья — хули мы будем распёздываться тут? Я тебе сейчас разок ёбну и всё. Потому что у меня рука поставлена, блядь! Я — десантник! Я потому что долго искал этого чеха! — по всей видимости, собеседник смысл фразы понял не сразу. — Ну снайпера, блядь! Я его разыскивал! Ну и чего — привозят его! Ну, у меня ещё день такой был: я чайку попил… Выскакиваю. Он, блядь! Ну я сразу понял! А я его давно искал, ты же понимаешь?! Полвзвода наших положил! А я ж офицер! На допросе я ему говорю: «Мич баган юш? Вуш мича бу?» И вот! А он, блядь, бабой оказался-то. Бабой! Я, блядь, охуел, понимаешь? Дело чести, её везут нахуй! Я офицер, блядь, понимаешь? Полвзвода положила она!
В ответ Кочегарин попытался что-то промычать, но Мышлаевский оборвал его:
— Хуя ты понимаешь! Ладно, налей. Ну, я взводному говорю, мол, неси её сразу на стол. Свидетелей, говорю, мне не надо! На этот раз, блядь… Ты понял? Это ж моё! Всё! Я сам всё сделаю! Я допрашивать сам буду, всё, блядь! Ну вот, положили на стол. Пиздец, блядь! То, что я искал! Мы ж ей ухо отстрелили до этого! А я ж десантник, блядь! Две чеченских прошел! У меня сила воли — сталь! Я же видел не то, что блядь, а изнанку жизни! Ну, её кладут на стол, ну я весь в работе. Беру ножик-хуёжик, всю эту хуиту. Всё! Пошёл бля, работал, нахуй! Ей ноги даже некому подержать было! Я всё, блядь, один! Руками делал вот этими, блядь!
— А допрос? — умудрился, наконец, вставить своё слово Кочегарин.
— Всё нормально, блядь, было! Я всё сделал, блядь! Присунул там кое-что ещё, понял? Понял? Серьёзно если так вот…
— Всё резал? — с недоверием прогнусавил капитан.
— Не перепёздывай! Не перепёздывай! — завопил Мышлаевский. — Не надо, когда я рассказываю! Ты понимаешь, что я тебе говорю? Понимаешь? Снайпершу прирезал, блядь! Понимаешь? Безоружную снайпершу. Всё через меня прошло! Понимаешь? Хотя должны были по уставу — допросить… Ну я думаю: я же офицер блядь, ёпта. Всё через себя пропустил! Ну, хули, у меня нервы стальные, хули — я себя издрачивать начну, что ли?
— Гестаповец ёбаный, — резюмировал Кочегарин.
Понимая, что дальнейшее пребывание за столом может его выдать, майор решил покинуть помещение, пока эта же мысль не пришла в голову пьяным капитанам.
Выйдя из столовой, майор потряс свою практически порожнюю пачку «Друга» и поднял голову. Едва начинавшее разъясняться перед обедом небо вновь затянуло тучами. Казалось, что в этой сибирской дыре пасмурная погода держалась вечно. Достав предпоследнюю сигарету, он закурил.
— Браток, папироской не угостишь? — вдруг раздалось за спиной Епифанова.
Перед ним стоял невесть как оказавшийся здесь пузатый небритый лейтенант в потрепанном кителе. Его шагов майор не слышал, а лицо этого парня казалось ему смутно знакомым… Где же он его видел?
— Какой я тебе браток, лейтенант? — презрительно процедил Епифанов, глубоко затягиваясь.
Видимо, не ожидая такого резкого ответа, тот стушевался:
— Виноват, товарищ майор! Обознался! — выпалил он. — А сигареткой всё же не угостите?
Майор внимательно осмотрел небритыша, напрягая память. Затем с издёвкой ответил:
— Не курю, — и выпустил в лицо лейтенанту струю дыма.
Выдыхая, он ещё раз пристально посмотрел ему в глаза… Чёрт…
— Мне мать просто не прислала почему-то на этот раз…
Страница 22 из 23
