Синдром Глории

— Итак, приступим к стрельбе! — провозгласил Мирандер и вышел на середину котлована.

— А куда стрелять? — спросила я, встав рядом с ним — веселье моё всё росло и росло.

— Ну хотя бы вон в то кривое дерево, — показал Грегор. — Так. Встань устойчиво и хорошенько обопрись на обе ноги. Не сжимай пистолет в руке, но и не расслабляй кисть. Представь, что это, — он провёл суставом пальца по пистолету, — продолжение твоей руки. Ты знаешь, как нужно целиться?

— Чуть выше того места, куда собираешься стрелять.

— Верно. И спусковой крючок нажимай плавно, медленно, как если бы он был живой. Ну как, не пропало желание стрелять?

— Нет, — замотала я головой. — Должна же я попробовать то, что многие так хвалят и называют таким странно красивым словом — стрельба… — я взвела курок, вытянула руку и прицелилась в дерево.

— Сейчас, — прошептала я. — Сейчас…

Но ничего не происходило. Дерево словно смотрело на меня своим маленьким, похожим на глаз дуплом. Я не могла выстрелить, рука моя задрожала.

— Лучше не задерживай долго, — посоветовал Грегор. — Потеряешь концентрацию.

Я разозлилась на себя. «Что же я, выстрелить даже не могу?» — кольнула меня мысль.

Вдруг мне показалось, что я целюсь не в дерево, а в чучело собаки Blondie. Я почувствовала, что рука перестала дрожать. Собака стояла и смотрела на меня. Я твёрдой рукой нажала на спусковой крючок и, услышав выстрел, начала понемногу приходить в себя.

— Ты попала, — возвестил Мирандер, подбежав к дереву. — Неплохо для первого раза.

Я подошла к дереву и увидела пулю, засевшую в коре.

— Ему, наверное, больно… — сказала я. Грегор обнял меня.

— Сначала больно, но потом оно срастётся с пулей и не захочет с ней расставаться. У людей ведь то же самое, — прошептал он мне на ухо. — Живые создания все такие.

Второй, третий и следующие выстрелы были уже не так страшны для меня. Они тоже оказались удачными. Мирандер хвалил меня и говорил, что я очень способная в стрельбе.

— Да, кстати, — спохватился он, когда я израсходовала почти весь магазин. — Надо бы найти моё дерево.

— Твоё? — удивилась я.

— В какой-то степени моё.

К тому времени я уже устала стрелять и с интересом начала помогать Грегору в поисках. Мы обошли почти все осины, растущие в котловане.

— Вот оно, — вдруг сказал Мирандер и подошёл к высокой осине с редкими ветвями. В одном месте кора её была растрескана.

— Посмотри туда, — сказал мне Грегор. — Посвети фонариком, чтобы лучше видеть.

Я приблизилась к трещине и заглянула туда, одновременно направляя внутрь яркий свет фонарика. Я увидела, что там, глубоко, что-то поблёскивало.

— Пуля? — спросила я.

— Да. Как видишь, стреляли давно, и пуля заросла. Моя первая пуля, — сказал Грегор задумчиво. — Позволь, я посмотрю.

Он долго смотрел на свою пулю, потом выключил фонарик и вздохнул.

— Всё в порядке? — обеспокоено спросила я.

— Да, конечно. Я просто задумался о своей странной юности, — ответил Мирандер и погладил дерево. — Ну что же, давай выбираться отсюда, — и он подмигнул мне.

Мы выбрали, где подъём был более пологим, и стали подниматься.

— Кстати, у тебя ведь скоро день рождения…

— Точно. А я и забыла. Знаешь, Грег, мне не хочется взрослеть. Ни капельки.

Выбравшись из котлована, мы пошли вдоль ограды к машине. Я мельком увидела возле одной из свежих могил маленького старичка с тростью в правой руке и с цветами в левой. Он стоял возле надгробия и неотрывно смотрел на фотографию, втёсанную в гранит. «Интересно, это его жена?» — почему-то подумала я. Мне вдруг показалось, что Грегор чем-то похож на этого старичка. Может, и он будет таким же через сорок лет? А кем же тогда буду я?… Или, может быть, я буду лежать тогда в земле под гранитной плитой? Как страшно.

Почему хорошо проведённое время так быстро заканчивается? Почему в минуты счастья мы обыкновенно думаем о чём-то мелком? (Хотя слово «мы» здесь, наверное, не совсем уместно, потому что я пишу это, опираясь лишь на свой жизненный опыт).

И всё-таки, почему так? Почему в тот момент, когда Грегор признавался мне в своих симпатиях, я не осознавала, что дышу счастьем?

Зато в те моменты, когда его нет рядом (как и сейчас), я буквально бьюсь головой о стену, пытаясь выбить мысль «О чём ты раньше думала?!»

Да, я легкомысленная. Но я всё равно не могу исправиться. Например, я раскрыла сейчас этот блокнот для того, чтобы записать одно немаловажное, по-моему, событие, но, как видно, тут же перехожу на никому не нужное самокопание, «исследование побеленной гробницы». Впрочем, не такая уж она и побеленная…

Так вот, недавно мне позвонила Мелинда Бреугольт. Со своей обычной сухой непосредственностью она заявила:

— Выяснили, что та женщина была журналистка.