Тик-так

И тогда они деловито, по-хозяйски обвили мое запястье и заерзали, устраиваясь поудобнее.

Этого я не выдержал. Резким движением я брезгливо стряхнул их с руки. Часы упали на кровать. Я зажал браслет в кулаке. Я держал эти часы на отлете, как ядовитого гада.

— Так значит, вот вы как?! — прошипел я часам, не заботясь о том, слышат ли они меня.

Прошло не менее минуты, прежде чем я поймал себя на том, что изо всех сил сжимаю часы пальцами, словно желая свернуть им хребет. А они — они опять приняли невинный вид неподвижного куска металла. Я понял, каким дураком я был, представляя их чем-то вроде преданной собаки. Какая там собака! Они были паразитом, пиявкой, вытягивающей из меня жизнь!

Я выдвинул ящик тумбочки и швырнул туда часы.

— Посмотрим, как вы будете чувствовать себя здесь.

Я задвинул ящик и в изнеможении закрыл глаза. Эта бурная вспышка отобрала у меня последние силы. Теперь мне необходимо было отдохнуть. Я должен был поскорее выздороветь — и уйти отсюда.

* * *

Всю следующую неделю мне было о чем подумать. После ночного приступа меня задержали в реанимации еще на трое суток. Во вторник меня наконец перевели обратно в детское отделение. Я чувствовал себя прекрасно. Дни, неотрывно проведенные на реанимационной койке, давали о себе знать, и теперь меня нельзя было загнать в кровать даже силой. Целыми днями я разгуливал по коридору, а после отбоя предпочитал сидеть на посту и помогать медсестрам в какой-нибудь канцелярской работе. Кроме того, в последнее время у меня проснулся зверский аппетит, и я каждый раз поражал раздатчицу, требуя добавку безвкусной больничной каши.

Мама проводила у меня по пол-дня. Мне стоило немалых трудов убедить ее, что у меня наконец-то все в порядке. Но все же к концу недели я преуспел в этом настолько, что она наконец успокоилась. В пятницу она сказала, что им с папой надо бы снова съездить в сад, привезти мне свежих фруктов. Однако она сомневалась, смогу ли я целую субботу прожить без родительского визита. Я постарался убедить ее, что за сутки со мной ничего не случится, и они с папой спокойно могут заниматься своими делами.

В конце концов мы остановились на том, что они с отцом уедут в субботу утром, а в воскресенье днем вернутся в город, и она сразу же навестит меня.

Я был доволен. Это давало мне необходимую свободу действий. У меня появился карт-бланш на целые сутки. И я чувствовал себя достаточно окрепшим для того, что собирался сделать. Всю эту неделю я держал свои часы в закрытой тумбочке. Иногда мне казалось, что я слышу, как они слабо скребутся в ящике. Но я старался не обращать на это внимания. За всю неделю я и близко не испытал что-либо подобное тем приступам, которые беспокоили меня раньше.

И в субботу утром я проснулся с мыслью, что мое время настало. Не привлекая внимания персонала, я оделся и, никем не замеченный, вышел из отделения. Часы, надежно замотанные в носовой платок, лежали в кармане моих джинсов. Я направлялся к Парку культуры. Я не спешил. Если даже в отделении заметят мое отсутствие — они вряд ли найдут меня или моих родителей раньше завтрашнего полудня. Я вышел на набережную. Тенистый бульвар тянулся вдоль берега Малой Каменки. Тихо плескалась вода. Я шел, поглядывая по сторонам. Я редко бывал в этих краях, и все же от прежних прогулок в памяти осталась скромная будочка часового мастера, приютившаяся в тени старого раскидистого тополя. Тополь я увидел издалека. А, подойдя поближе, убедился, что цела и будочка. Более того, ее окошко было открыто. Я замедлил шаг. Запоздалые сомнения охватили меня. Какого черта я со всем этим вожусь? Выкинуть часы к ядрене фене — и все дела! Раньше, смотря фильмы ужасов, я частенько смеялся над тем, как герой, попав в кошмарную передрягу, тупо и упорно продолжал лезть в самое пекло, невзирая на доводы разума. Мне казалось, что в жизни так не бывает. Но вот теперь, когда самым разумным было бы тихо уйти в сторону, я чувствовал, что не успокоюсь до тех пор, пока не узнаю все до конца. Таинственное — пусть даже и страшное — манит людей, как огонек свечи — мотылька.

Я подошел к будке. Мастер сидел за крохотным прилавком. Он был довольно стар, но его руки, вооруженные миниатюрными инструментами, уверенно справлялись со своим делом. Поглощенный работой, он не обращал на меня никакого внимания. Я аккуратно постучал в окошко.

Часовщик поднял голову. Его огромный, увеличенный лупой глаз внимательно уставился на меня.

— Что тебе, мальчик? — спросил он.

— Извините, я хотел бы, чтобы вы взглянули на мои часы.

— Я здесь для этого и сижу. А что с ними такое?

— Они… э-э… отстают, — брякнул я первое, что пришло мне в голову.

— Что ж, давай их сюда.

Я вынул из кармана носовой платок, развернул его, достал часы и протянул их мастеру. При виде их на его лице впервые появились признаки интереса.