— Ты помнишь, как мы встретились? — Да. — Ты любил меня хотя бы тогда?
Добавить в моё избранное
73 мин, 40 сек 20143
Раздаётся телефонный звонок, дежурный жестом просит Олега подождать, поднимает трубку, слушает, бледнеет, записывает что-то в лежащий рядом журнал, кивает головой, говорит: «Выезжаем!» и кладёт трубку на место. Олег поворачивается спиной, хочет закурить.
— Извините, здесь не курят, — голос мягкий, едва слышный.
— Что?
— Здесь не курят, — уже твёрдый, привычный, с нотками стали.
— Что-то случилось? — Олег демонстративно вынимает незажжённую сигарету изо рта и вертит её между пальцами.
— Извините, но вас это не касается, покиньте, пожалуйста, помещение.
Олег собирается уходить. Неожиданно резко он оборачивается и со всей силы бьёт дежурного в лицо. Сержант комично откидывается назад, падает вместе со стулом на пол и теряет сознание. Сокол мгновение смотрит на деяние рук своих, затем бросает взгляд на запись сделанную в журнале аккуратным мальчишеским почерком.
«Дорожно-транспортное происшествие. Машина с номерным знаком… Так… Это неинтересно. Вот: 45-й километр Боровинского Шоссе. Боровинское Шоссе… 45-й километр… 45-й километр. Точно! Там же село, то есть не село а коттеджный посёлок для местной элиты… М… М… Макеевка! Это в получасе езды отсюда! Только с этим сержантом надо что-то делать»
Сокол бросился всей своей массой на хлипкую дверцу каморки участкового, та, жалобно скрипнув, поддалась. Он вошёл, прикрыл за собой дверь, не без усилий поднял стул вместе с дежурным, легонько тряхнул его за плечо и с удовлетворением заметил, что сознание к его жертве возвращается.
— Ну, оклемался, сержант? Ты только не обижайся. Так надо было. Вызывай опергруппу на 45-ый километр Боровинки. Я буду там.
— Пошёл ты. И никуда я тебя отсюда не выпущу, — рука сержанта потянулась к кнопке тревоги под столом, Сокол, заметив это движение, довольно жёстко пресёк его, ударив участкового ребром ладони по руке.
— А вот этого я тебе делать не советую, — достаёт из кобуры под мышкой сержанта табельный «Макаров», целится дежурному в грудь, медленно уходит, не спуская с несчастного глаз, — Руки вверх. Держать так, чтобы я их видел. Закрой глаза. Считай до ста. От единицы до ста. Потом в обратном порядке. Понял? Глаз не открывать — пристрелю. Мне терять нечего. Дочка у меня там, дочка. А она единственное, что осталось у меня на этом свете…
Хлопает входная дверь отделения милиции, сержант Филиппенко открывает глаза, бросается к телефону. Со двора слышен шум отъезжающей машины, вопль горящих покрышек.
Макс ничуть не удивился, когда наткнулся на тело Ксю, лежащее в весьма неестественной позе посреди кухни недалеко от лестницы, ведущей на второй этаж. Он кивнул головой, как будто соглашаясь со своим невидимым собеседником, и вышел из дома.
Старый сарай был переоборудован в гараж. Когда-то давно, в пору процветания великого художника и скульптора Вяземского, в этом дворце сияли роскошью две или три «Чайки» и его гордость — «Мерседес — Бенц». Эту машину отчим любил гораздо больше своей жены, которой отвёл в своей жизни роль домохозяйки, читай домработницы — робота, обстирывающего и кормящего весьма многочисленное семейство без лишних вопросов и требований…
Теперь от обширного автопарка не осталось ничего, кроме кучи ржавого металлолома — время сделало своё дело. Время и дожди — после смерти Геннадия Андреевича некому было подлатать крышу, да и незачем… Всем было всё равно. К тому же на даче осталась доживать свой век только несчастная Ольга Ивановна Шнике — мама. Макс в это время женился, по крайней мере, сделал вид. Потом он, конечно, убил свою девушку, потому что с ужасом осознал, что она такой же червь, как и его названный отец.
Червями для него были все окружающие люди. Иногда Макс просыпался в холодном поту и кричал до хрипоты голым стенам своего пристанища о том, что мир — это клетка для птиц, которым черви объели крылья, что скоро они доберутся и до него, что он единственный, кто знает выход, единственный кто видел небо, единственный, кто видел, как бескрылые птицы превращаются в червей и стремятся сожрать своих собратьев. Он видел перья в их пасти и не хотел стать очередной жертвой. Поэтому он убивал червей. Бился с ними до последнего. Он знал, что каждый червь — кокон для птицы. Он стремился освободить своих братьев, показать им настоящий мир, настоящую жизнь, настоящий свет… Но они не понимали его, не хотели видеть выход, не хотели помочь самим себе. Тогда он помогал им. И знал, что Птицы внутри Червей были ему благодарны…
Оставался последний червь. Оставался последний шаг. Скоро будет только покой. Небо уже протягивало к нему руки, оно улыбалось, улыбалось как мама, обещая спокойный и долгий сон, а больше Максиму Геннадиевичу Шнике двадцати трёх лет от роду ничего и не было нужно. Он очень устал. Последнее убийство не было спланированным. Убийство этого паренька на площадке у Ксюшиной двери. Он просто попался под горячую руку, но Макс знал, что у Неба не бывает ошибок.
— Извините, здесь не курят, — голос мягкий, едва слышный.
— Что?
— Здесь не курят, — уже твёрдый, привычный, с нотками стали.
— Что-то случилось? — Олег демонстративно вынимает незажжённую сигарету изо рта и вертит её между пальцами.
— Извините, но вас это не касается, покиньте, пожалуйста, помещение.
Олег собирается уходить. Неожиданно резко он оборачивается и со всей силы бьёт дежурного в лицо. Сержант комично откидывается назад, падает вместе со стулом на пол и теряет сознание. Сокол мгновение смотрит на деяние рук своих, затем бросает взгляд на запись сделанную в журнале аккуратным мальчишеским почерком.
«Дорожно-транспортное происшествие. Машина с номерным знаком… Так… Это неинтересно. Вот: 45-й километр Боровинского Шоссе. Боровинское Шоссе… 45-й километр… 45-й километр. Точно! Там же село, то есть не село а коттеджный посёлок для местной элиты… М… М… Макеевка! Это в получасе езды отсюда! Только с этим сержантом надо что-то делать»
Сокол бросился всей своей массой на хлипкую дверцу каморки участкового, та, жалобно скрипнув, поддалась. Он вошёл, прикрыл за собой дверь, не без усилий поднял стул вместе с дежурным, легонько тряхнул его за плечо и с удовлетворением заметил, что сознание к его жертве возвращается.
— Ну, оклемался, сержант? Ты только не обижайся. Так надо было. Вызывай опергруппу на 45-ый километр Боровинки. Я буду там.
— Пошёл ты. И никуда я тебя отсюда не выпущу, — рука сержанта потянулась к кнопке тревоги под столом, Сокол, заметив это движение, довольно жёстко пресёк его, ударив участкового ребром ладони по руке.
— А вот этого я тебе делать не советую, — достаёт из кобуры под мышкой сержанта табельный «Макаров», целится дежурному в грудь, медленно уходит, не спуская с несчастного глаз, — Руки вверх. Держать так, чтобы я их видел. Закрой глаза. Считай до ста. От единицы до ста. Потом в обратном порядке. Понял? Глаз не открывать — пристрелю. Мне терять нечего. Дочка у меня там, дочка. А она единственное, что осталось у меня на этом свете…
Хлопает входная дверь отделения милиции, сержант Филиппенко открывает глаза, бросается к телефону. Со двора слышен шум отъезжающей машины, вопль горящих покрышек.
Макс ничуть не удивился, когда наткнулся на тело Ксю, лежащее в весьма неестественной позе посреди кухни недалеко от лестницы, ведущей на второй этаж. Он кивнул головой, как будто соглашаясь со своим невидимым собеседником, и вышел из дома.
Старый сарай был переоборудован в гараж. Когда-то давно, в пору процветания великого художника и скульптора Вяземского, в этом дворце сияли роскошью две или три «Чайки» и его гордость — «Мерседес — Бенц». Эту машину отчим любил гораздо больше своей жены, которой отвёл в своей жизни роль домохозяйки, читай домработницы — робота, обстирывающего и кормящего весьма многочисленное семейство без лишних вопросов и требований…
Теперь от обширного автопарка не осталось ничего, кроме кучи ржавого металлолома — время сделало своё дело. Время и дожди — после смерти Геннадия Андреевича некому было подлатать крышу, да и незачем… Всем было всё равно. К тому же на даче осталась доживать свой век только несчастная Ольга Ивановна Шнике — мама. Макс в это время женился, по крайней мере, сделал вид. Потом он, конечно, убил свою девушку, потому что с ужасом осознал, что она такой же червь, как и его названный отец.
Червями для него были все окружающие люди. Иногда Макс просыпался в холодном поту и кричал до хрипоты голым стенам своего пристанища о том, что мир — это клетка для птиц, которым черви объели крылья, что скоро они доберутся и до него, что он единственный, кто знает выход, единственный кто видел небо, единственный, кто видел, как бескрылые птицы превращаются в червей и стремятся сожрать своих собратьев. Он видел перья в их пасти и не хотел стать очередной жертвой. Поэтому он убивал червей. Бился с ними до последнего. Он знал, что каждый червь — кокон для птицы. Он стремился освободить своих братьев, показать им настоящий мир, настоящую жизнь, настоящий свет… Но они не понимали его, не хотели видеть выход, не хотели помочь самим себе. Тогда он помогал им. И знал, что Птицы внутри Червей были ему благодарны…
Оставался последний червь. Оставался последний шаг. Скоро будет только покой. Небо уже протягивало к нему руки, оно улыбалось, улыбалось как мама, обещая спокойный и долгий сон, а больше Максиму Геннадиевичу Шнике двадцати трёх лет от роду ничего и не было нужно. Он очень устал. Последнее убийство не было спланированным. Убийство этого паренька на площадке у Ксюшиной двери. Он просто попался под горячую руку, но Макс знал, что у Неба не бывает ошибок.
Страница 17 из 22
