— Ты помнишь, как мы встретились? — Да. — Ты любил меня хотя бы тогда?
Добавить в моё избранное
73 мин, 40 сек 20144
После придут другие. Более сильные, ловкие, злые… Он уже чувствовал спиной их горячее дыхание. Осталось ещё одно неоконченное дело.
Макс тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, воспоминания, образы, осмотрелся и, наконец, нашёл то, что искал — тяжёлую, пыльную пятилитровую канистру. Он поднял её с пола, потряс и удовлетворённо хмыкнул, когда услышал плеск жидкости изнутри. На этом безумец не успокоился: он отвинтил крышку, заглянул внутрь, понюхал. Каждое действие сопровождалось кивком головы и странным утробным возгласом, вероятно означавшим крайнюю степень удовольствия.
Ещё издалека Соколов увидел высокий столб чёрного дыма. Окна машины были открыты (лето, душно), поэтому ветер услужливо доносил до Олега запах горелой резины и свежего барбекю. Сокол до упора вдавил педаль газа в пол и сбросил скорость лишь, когда чуть не протаранил машину ГАИ.
Из потрёпанного бурной оперативной жизнью «жигулёнка» выкатилось на тоненьких кривых ножках, трясущихся от непомерной тяжести груза, нечто среднее между Крокодилом Геной и Колобком. Чей-то злобный гений наделил это чудо природы лексиконом тринадцатилетнего подростка, походкой перезрелой женщины и взглядом, способным поспорить с горным хрусталём по прозрачности в виду полного отсутствия интеллекта.
— Ты попал, чудило. Крупно попал, — существо странно улыбалось (во все тридцать два гнилых зуба) и дышало Олегу в лицо странной смесью из перегара, застарелого табака и мятной жевательной резинки. Возможно, сам по себе аромат свежей мяты был бы более, менее приятным, но сочетание его с никотином и спиртом не вызывало ничего, кроме рвотных спазмов где-то в глубине горла, — Это мой «Жигуль», а я офицер ГосАвтоИнспекции при исполнении. Заметь, при исполнении… А ты мне тут машину таранишь! Вон какая царапина.
— Сколько? — борясь с желанием нажать на газ и смыться отсюда, обдав зловонным облаком выхлопных газов этого персонажа детских сказок.
— Чё? Ты слышал, Парасов? Не, ты слышал? Он меня купить хочет. Думает крутой. Смотри, на какой тачиле разъезжает!
— Да-да. Крутой, мать его, — Парасов, сошедший с иллюстраций в учебнике биологии (Эволюция человека, Питекантроп — узкий, надвинутый на глаза лоб, слегка скошенный, словно по нему прошлись чем-то тяжёлым; под бровями маленькие, заплывшие, злые глазки, круглое лицо, перекошенное застывшей навек гримасой ненависти, ко всему что движется, ползает, летает; ручищи до колен, как у заправского орангутанга) достаёт из кармана брюк нож (охотничий, хороший, сбалансированный; если такой нож вогнать человеку под рёбра, он войдёт плавно, как в масло, а если его ещё повернуть, а потом протолкнуть поглубже и выдернуть со всей силы… )
— Правильно, правильно. Щас мы его обучим хорошим манерам на дороге. Давай, Парасов, жги!
Прежде чем Сокол осознал происходящее питекантроп вразвалочку подошёл к его машине и начал ножом царапать кузов, при этом хохоча, как идиот. Терпение Соколова лопнуло: он распахнул водительскую дверь — задел Парасова по лицу. Удар был очень сильным — рука несчастного подвернулась и лезвие (десять сантиметров лучшей швейцарской стали) вонзилось в мягкую податливую плоть. У Парасова перехватило дыхание. Он пытался вдохнуть, но воздух застревал в горле и выходил через рот в виде окровавленной пены и нечеловеческих хрипов. Тело начало биться в конвульсиях, сержант пытался выдернуть нож, хватаясь за его рукоять, как за соломинку, способную удержать его по эту сторону бытия. Судороги участились, дыхание стало ещё более прерывистым, глаза дико вращались в темнице глазниц. Взгляд перебегал от напарника к своему невольному убийце и обратно. Глазами несчастный, словно хотел сказать: «Спасите меня! Что ж вы стоите?! Сволочи! Сволочи! Я ненавижу вас! Помогите же мне! Помогите!». Вокруг начали собираться люди — пожарные уже закончили свою работу, смотреть стало не на что… Хотя некоторые остались возле покорёженной машины на вынос трупа — людям всегда хочется зрелищ. Желательно кровавых. Все любят мясо с кровью, далеко не всем хватает мужества признать это.
А между тем, тело сержанта Николая Парасова продолжало свой медленный, всё ускоряющийся танец. Приближался последний акт, аккорд, последнее, коронное па: артист выдернул нож из груди, в воздух выстрелил фонтан вишнёвого сока, рука безвольно упала на раскалённый асфальт, звякнул, ударившись о землю, клинок, горлом пошла кровь, тело выгнулось дугой в последний раз и опало, словно тесто или воздушный шарик, если его проткнуть иголкой. С губ сорвался последний, чуть шелестящий печальный вздох. Пустой взгляд вперился в не менее пустое небо, рот застыл в безмолвном крике. На резко побледневшее от потери крови лицо легли тени, словно Смерть оставила отпечаток или поставила клеймо на очередной овце своего бесчисленного стада… Люди начали расходиться.
Макс тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, воспоминания, образы, осмотрелся и, наконец, нашёл то, что искал — тяжёлую, пыльную пятилитровую канистру. Он поднял её с пола, потряс и удовлетворённо хмыкнул, когда услышал плеск жидкости изнутри. На этом безумец не успокоился: он отвинтил крышку, заглянул внутрь, понюхал. Каждое действие сопровождалось кивком головы и странным утробным возгласом, вероятно означавшим крайнюю степень удовольствия.
Ещё издалека Соколов увидел высокий столб чёрного дыма. Окна машины были открыты (лето, душно), поэтому ветер услужливо доносил до Олега запах горелой резины и свежего барбекю. Сокол до упора вдавил педаль газа в пол и сбросил скорость лишь, когда чуть не протаранил машину ГАИ.
Из потрёпанного бурной оперативной жизнью «жигулёнка» выкатилось на тоненьких кривых ножках, трясущихся от непомерной тяжести груза, нечто среднее между Крокодилом Геной и Колобком. Чей-то злобный гений наделил это чудо природы лексиконом тринадцатилетнего подростка, походкой перезрелой женщины и взглядом, способным поспорить с горным хрусталём по прозрачности в виду полного отсутствия интеллекта.
— Ты попал, чудило. Крупно попал, — существо странно улыбалось (во все тридцать два гнилых зуба) и дышало Олегу в лицо странной смесью из перегара, застарелого табака и мятной жевательной резинки. Возможно, сам по себе аромат свежей мяты был бы более, менее приятным, но сочетание его с никотином и спиртом не вызывало ничего, кроме рвотных спазмов где-то в глубине горла, — Это мой «Жигуль», а я офицер ГосАвтоИнспекции при исполнении. Заметь, при исполнении… А ты мне тут машину таранишь! Вон какая царапина.
— Сколько? — борясь с желанием нажать на газ и смыться отсюда, обдав зловонным облаком выхлопных газов этого персонажа детских сказок.
— Чё? Ты слышал, Парасов? Не, ты слышал? Он меня купить хочет. Думает крутой. Смотри, на какой тачиле разъезжает!
— Да-да. Крутой, мать его, — Парасов, сошедший с иллюстраций в учебнике биологии (Эволюция человека, Питекантроп — узкий, надвинутый на глаза лоб, слегка скошенный, словно по нему прошлись чем-то тяжёлым; под бровями маленькие, заплывшие, злые глазки, круглое лицо, перекошенное застывшей навек гримасой ненависти, ко всему что движется, ползает, летает; ручищи до колен, как у заправского орангутанга) достаёт из кармана брюк нож (охотничий, хороший, сбалансированный; если такой нож вогнать человеку под рёбра, он войдёт плавно, как в масло, а если его ещё повернуть, а потом протолкнуть поглубже и выдернуть со всей силы… )
— Правильно, правильно. Щас мы его обучим хорошим манерам на дороге. Давай, Парасов, жги!
Прежде чем Сокол осознал происходящее питекантроп вразвалочку подошёл к его машине и начал ножом царапать кузов, при этом хохоча, как идиот. Терпение Соколова лопнуло: он распахнул водительскую дверь — задел Парасова по лицу. Удар был очень сильным — рука несчастного подвернулась и лезвие (десять сантиметров лучшей швейцарской стали) вонзилось в мягкую податливую плоть. У Парасова перехватило дыхание. Он пытался вдохнуть, но воздух застревал в горле и выходил через рот в виде окровавленной пены и нечеловеческих хрипов. Тело начало биться в конвульсиях, сержант пытался выдернуть нож, хватаясь за его рукоять, как за соломинку, способную удержать его по эту сторону бытия. Судороги участились, дыхание стало ещё более прерывистым, глаза дико вращались в темнице глазниц. Взгляд перебегал от напарника к своему невольному убийце и обратно. Глазами несчастный, словно хотел сказать: «Спасите меня! Что ж вы стоите?! Сволочи! Сволочи! Я ненавижу вас! Помогите же мне! Помогите!». Вокруг начали собираться люди — пожарные уже закончили свою работу, смотреть стало не на что… Хотя некоторые остались возле покорёженной машины на вынос трупа — людям всегда хочется зрелищ. Желательно кровавых. Все любят мясо с кровью, далеко не всем хватает мужества признать это.
А между тем, тело сержанта Николая Парасова продолжало свой медленный, всё ускоряющийся танец. Приближался последний акт, аккорд, последнее, коронное па: артист выдернул нож из груди, в воздух выстрелил фонтан вишнёвого сока, рука безвольно упала на раскалённый асфальт, звякнул, ударившись о землю, клинок, горлом пошла кровь, тело выгнулось дугой в последний раз и опало, словно тесто или воздушный шарик, если его проткнуть иголкой. С губ сорвался последний, чуть шелестящий печальный вздох. Пустой взгляд вперился в не менее пустое небо, рот застыл в безмолвном крике. На резко побледневшее от потери крови лицо легли тени, словно Смерть оставила отпечаток или поставила клеймо на очередной овце своего бесчисленного стада… Люди начали расходиться.
Страница 18 из 22
