Незнакомый Знакомый

Дамы кокетливо прижимали ладошки к исковерканным слишком толстым слоем помады ртам, морщили аристократические носики, картинно жались к своим кавалерам, прося увести их из этого ужасного места лишь для того, чтобы потом рассказывать об этом своим подругам, смакуя каждую подробность, деталь, мелочь и в тайне (даже от самой себя) гордиться увиденным. Гордиться тем, что оказались первыми… Жизнь — всего лишь соревнование. Его правила донельзя просты — победит тот, кто первым умрёт… Самое интересное, что в этом соревновании нет проигравших — слишком многие умирают, ещё не родившись на свет.

Кто-то окликнул Сокола по имени, Олег обернулся. Машина «Скорой помощи» остановилась метрах в пятидесяти от места катастрофы. Задние двери фургона были распахнуты, рядом стоял человек и призывно махал Соколову рукой. В обгорелом мужчине лет пятидесяти на вид, закутанном в казённый белый плед трудно было узнать майора убойного отдела Никонова Ивана Ивановича, и всё же Олег уверенным шагом пошёл на зов. Его пытался остановить несчастный«гаишник»: он бульдожьей хваткой вцепился в ворот рубашки Олега, послышался треск разрываемой ткани, по асфальту зазвенели перламутровые пуговицы… Сокол даже не хотел бить — он просто отмахнулся от мента, как от назойливой мухи. Оплеуха получилась весомой настолько, что доблестный защитник правопорядка грохнулся с оглушительным крещендо мата и угроз в адрес Олега и его семьи на капот авто Соколова. Попытавшись подняться на ноги, он поскользнулся в крови своего горе-помошника и растянулся во весь рост на асфальте к огромному удовольствию толпы зрителей, собравшейся вокруг.

А Сокол продолжал идти. Чем ближе он подходил к фургону, тем муторнее становилось у него на душе: что-то пошло не так, что-то выбилось из стройной, логичной схемы. План рухнул, значит Ксю всё ещё в опасности, значит надежды на её спасение тают с каждой минутой… Он должен что-то сделать, он не может сидеть, сложа руки, и ждать когда жареный петух найдёт своим несуществующим клювом его пятую точку. Олег ускорил шаг.

— Привет, — сухое, быстрое рукопожатие, ключевое слово быстрое. Оба не хотят терять ни секунды, — Что стряслось?

— Ничего особенного, — короткий нервный смешок. — Оперативная ситуация.

— Никон, кончай шутить. Что произошло, где Ксюша?!

— Успокойся. Спокойствие и только спокойствие, как говорил старший оперуполномоченный Карлсон. Где твоя дочь, я не знаю. Пока не знаю. Очухается этот гаврик (кивает на фургон позади себя) спросим.

— А скоро он «очухается»? И кто он?

— Он — Воловской Арсений Кимович. Брат Максима Геннадьевича Шнике…

— Это мне ни о чём не говорит.

— Потому что ты никогда не дослушиваешь до конца. Максим Геннадьевич — водитель того «Хаммера», на котором увезли твою дочь. Его опознали свидетели. И все в один голос утверждают, что он был один. А ещё, если ты не забыл, Ксю упоминала о некоем Максе, который чересчур навязчиво набивался в поклонники… Связь улавливаешь?

— Улавливаю, — медленно по слогам произнёс Сокол. — Ну-ка дай мне пару минут! Этот Воловской у меня заговорит! — Олег рвётся в тесный салон «скорой», его удерживает Никон, когда чувствует, что сдерживать больше не может, ослабляет хватку и в следующее мгновение наносит удар коленом в пах.

— Остынь. У него пуля в бедре… Он потерял много крови. У него болевой шок. Слава Богу, артерии не задеты. Жить будет, гад… Его накачали обезболивающими. Через пару минут придёт в себя. Извини.

— Забыли, — с трудом переводя дыхание, морщась от боли, сквозь зубы цедит Олег.

Макс, не торопясь, наслаждаясь каждым шагом, вошёл в дом. Ксю лежала в той же позе там, где он её оставил. Шнике сел на пол перед девушкой, скрестив ноги по-турецки, оценивающим взглядом прошёлся по её телу (глаз захватил высокую грудь, плавную линию бёдер, слегка раздвинутые стройные ноги, край платья, что при падении задрался, обнажив плоский — результат ежедневных получасовых тренировок на велотренажёре с утра — живот), удовлетворённо хмыкнул. Единственное, что портило картину — лужа крови под головой Ксю… При виде крови, Макс словно пришёл в себя. Он резко встал, поискал взглядом канистру, улыбнулся во весь рот, как маленький ребёнок, когда нашёл её у себя за спиной…

Одно по-детски неловкое движение спичкой, улыбка, абсолютно бессмысленный и счастливый взгляд, хранящий, словно негатив, отражение радостного огненного танца… Огонь медленно пожирал щедро разбросанную деревянную пищу. Поглощал занавески, превращая их в пепел за какие-то жалкие мгновения, дым наполнял собой помещение, всё туже затягивая газовую петлю на шеях своих неудачливых жертв, а Макс продолжал улыбаться, пока под напором жара не рухнули балки крыши…

— Ну, мразь, очухался?! Вижу, очухался. Куда когти рвал?! Отвечать, когда я с тобой говорю! В глаза смотри, падаль!

— Я… не… падаль… — голос тихий, слабый. Воловской явно ещё не отошёл от наркоза.