Кабаноголовый

— Хорошо, тогда я пойду возьму себе сразу несколько книг и сяду их просматривать. — сказал я, и, развернувшись, направился, в строну комнаты со стеллажами.

Письмо не давалось. Уже почти час я сидел над ним и никак не мог продвинуться дальше первой строчки. Я не мог даже придумать, с чего лучше мне начать, и это раздражало меня ещё больше. Проклятие, в столице патрон ждёт от меня новостей, а я никак не могу написать даже строчки…

В конец обессилев, я скомкал очередной черновой вариант и бросил его в стоящее рядом ведро для бумаги. Откинувшись на спинку стула, я краем глаза взглянул на лежащую на краю стола чистую белую тетрадь. Выпрямившись на стуле, взял её в руки. В ней я планировал вести свои заметки, записывать какие-то важные детали, может быть даже, куски текста отдельных глав, чтобы по возвращению в Лондон перепечатать их всех на машинке и поместить к себе в архив. Странное это дело, быть писателем. Странное и неблагодарное. Приходится часто работать не для себя, а в угоду читателям, писать о том, что интересно им, и уж тем более — не дай это бог! — прославиться каким-нибудь своим самым незначительным произведением, как это было с мистером Конан — Дойлем. В конец устав от докучавшего ему героя, он избавился от него, сбросив в пучины бушующего водопада, и совсем не ожидал, с какой реакцией столкнётся в ответ на это…

Открыв первую страницу тетради, я провёл пальцем по бумаге. Она была совсем новой и приятно шуршала, соприкасаясь с кожей. Взяв в руки самопишущее перо, я вывел на первой странице крупно, размашисто: «Кабаноголовый или дело о тэнбриджском убийце». Подумав как следует, я зачеркнул вторую часть, оставив только «Кабаноголовый», перевернул страницу, прислонил перо к бумаге. Тонкая ниточка чернил тут же принялась растекаться по шершавой поверхности, оставляя после себя жирное синее пятно. Убрав перо, я закрыл тетрадь, убрал её на край стола, пододвинул к себе чистый листок бумаги. Через десять минут письмо к патрону было готово, и я, крайне довольный собой, запечатал его в конверт и вышел на улицу. Как обычно опустив письмо в ящик, стоящий напротив почтамта, я оглянулся и увидел, как в мою сторону быстрыми шагами направляется инспектор Стаут. Увидев, что я его узнал, он приветливо помахал мне рукой.

— Надеюсь, ваше оружие при вас? — спросил он меня, пожимая протянутую руку.

— Разумеется, — сказал я, улыбнувшись, — я так понимаю, мы пойдём до этого дома пешком?

— Да, чтобы скоротать время. Это займёт у нас не больше часа. Вам не нужно зайти в гостиницу за вещами?

— Нет, нет, у меня всё с собой, я готов идти.

— Отлично, — улыбнулся инспектор, — тогда нам туда.

Вдвоём мы двинулись по главной улице в противоположную площади сторону. За городом она должна была перейти в ту самую дорогу, которая была проложена здесь для соединения графства с портами юга. Некоторое время мы шли в молчании.

— Скажите, мистер Прескотт, — неожиданно обратился ко мне инспектор, — а если не секрет, то кому вы постоянно отправляете письма? Уже не в первый раз я наблюдаю вас у почтамта с конвертом. Вы кому-то отчитываетесь в свой работе?

— Нет, нет, что вы, — поспешил оправдаться я, стараясь скрыть охватившее меня волнение, — это письма моей жене, она очень беспокоится за меня, и перед отъездом просила писать ей как можно чаще. Вот я, собственно, и пишу.

Я с тревогой взглянул на инспектора. Но тот, похоже, принял мою ложь за правду, его лицо медленно разгладилось, на губах заиграла улыбка.

— Вы, должно быть, очень любите свою жену, мистер Прескотт, раз так часто пишите ей. Обычно для мужчины вырваться из дома в поездку сродни какому-то празднику, по крайней мере, я всегда так думал. Сам я вдовец, увы, но прекрасно понимаю таких людей, однако вы, видимо, совсем не такой, я ведь прав?

— Ну… да… да, вы правы. Я очень люблю свою жену, и мне тяжело расставаться с ней слишком надолго.

— Ну вот и хорошо. — снова улыбнулся инспектор. Дальнейший свой путь мы продолжили молча.

За городом поздняя осень уже активно вступала в свои права — пожелтевшие и покрасневшие листья опадали на землю, застилая её причудливым ковром, оголённые сучья то тут, то там скрипели от налетающих порывов ветра. С каждой минутой становилось всё холоднее. Посильнее закутавшись в свой плащ, я то и дело оглядывался по сторонам, дивясь тому, как сильно успела поменяться погода за эти несколько дней.

— Вы ведь не детектив, мистер Прескотт? — неожиданно сказал инспектор Стаут, поворачиваясь в мою сторону. Я взглянул на него. Очевидно, мой взгляд выдавал меня с головой, так как инспектор коротко усмехнувшись, и помотав головой, символизируя этим жестом нечто наподобие «знаю я вас, от меня ничего не утаишь», ускорил шаг так, что я едва поспевал за ним. — Становится прохладнее, не находите?

— Как… как вы узнали, что я…

— Журналист? — сказал инспектор и снова усмехнулся.