Луна озаряет равнину окрест. За прялками в полночь сидят семь невест. Смочив своей кровью шерсть черных ягнят, Поют заклинанья и нитку сучат...
Добавить в моё избранное
73 мин, 45 сек 19234
С упругостью эпидермиса всё было в порядке.
— Через пару месяцев, само большее — полгода, — сообщил он, — если не будет расчёсывать места укусов. До тех пор запаситесь вуалетками.
— Что значит пару месяцев? — больная возмущенно села в кровати, несмотря на все увещевания сестры поберечь себя. — Вы же хирург, сделайте же что-нибудь! Неужели нет способа как-то ускорить процесс?
— Отчего же нет.
Эшес поставил на стул саквояж и хищно звякнул замками. Не торопясь, извлёк оттуда пилу для ампутаций. Повертел её и так и сяк, чтобы девушки получше разглядели натёртый до блеска инструмент. Потом покачал головой, будто бы сомневаясь, и убрал пилу на место, к вящему облегчению сестёр, чьи глаза удерживали от выпрыгивания из глазниц только мышечные ниточки. Не успели они вздохнуть, как он уже вытащил оттуда щипцы для удаления миндалин и звонко пощелкал концами, выполненными в виде заостренных когтистых лап.
— Не надо быстрее! — пискнула Лаванда и потеряла сознание, на этот раз, по правде.
Последнее обстоятельство было весьма кстати: Эшес без помех смазал пятна средством, снимающим красноту (нарочно выбрал самое пахучее) и покинул домик, от души надеясь, что случившееся хоть чему-то научит сестёр.
Когда дверь за ним закрылась, Фуксия повернулась к Лаванде:
— Не правда ли у мастера Блэка самая замечательная улыбка? — мечтательно протянула она.
— Но он ведь даже ни разу не улыбнулся, — резонно заметила та, осторожно ощупывая кончиками пальцев своё лицо.
— Да, но если бы улыбнулся, она, без сомнения, была бы замечательной.
Лаванда недовольно уставилась на неё:
— С какой стати тебя вообще волнует его улыбка? Как можно быть такой ветреной, Фуксия! Хорошо, что наш бедный Лэммюэль тебя не слышит, это разбило бы ему сердце!
— О, нет, я вовсе не это имела в виду! — вскричала в отчаянии Фуксия и бросилась к установленному в углу дубовому трюмо. Эта старинная конструкция была припорошена пылью (никто из сестёр не любил убираться), а каждый ящичек снабжён узорчатыми медными уголками и круглой малахитовой ручкой. Здесь сёстры хранили самое дорогое.
Зеркало отразило её взволнованно вздёрнутые брови и виновато кривящиеся губы. Фуксия выдвинула верхний ящик и достала покоившуюся в нём массивную, но при этом премилую шкатулку-ларь. В ней на синем бархате лежал округлый предмет, напоминающий шар для игры в кегли. Она бережно взяла его в руки и поставила на трюмо.
— Надеюсь, ты не сердишься, любовь моя, — сказала она, — твоя улыбка навсегда останется самой любезной моему сердцу!
С трюмо на неё уставилась невидящими глазами голова молодого мужчины. Верхняя часть, повыше бровей, была аккуратно спилена — иначе вмятина с запутавшимися в волосах осколками черепа в том месте, куда пришёлся удар, испортила бы всё впечатление. Его рот был растянут в неестественной улыбке, напоминающей гримасу, будто кто-то насильно раздвинул несчастному челюсти. Кожа, хоть и была сероватой, отлично сохранилась. От неё приятно пахло лимонником, орхидеями, пчелиным воском и совсем капельку — кислым химическим препаратом.
Фуксия заправила каштановую прядку ему за ухо и поцеловала в чуть липкие губы. А потом вынула из того же ящичка черный бархатный чехол с палочками для полировки и принялась натирать одной из них его зубы, и так напоминающие белоснежные кусочки сахара.
— Как думаешь, — обратилась она через плечо к Лаванде, — может, стоит купить ему головной убор? На прошлой неделе я видела на ярмарке прелестнейший берет с петушиным пером. Он оттенил бы его глаза (и скрыл бы некоторые отсутствующие части головы, подумала она, но вслух этого, конечно, не сказала).
— Что ж, может, и стоит. Но я непременно пойду с тобой — у тебя ужасный вкус. А теперь, дай-ка я поцелую нашего Лэммюэля на ночь.
Фуксия послушно взяла голову в руки и поднесла к постели Лаванды. Та с нежностью чмокнула его в губы — от свеженатертых зубов приятно пахло шалфеем.
— Приятных снов, любимый, — сказала она, и Фуксия погасила прикроватную лампадку, а потом на цыпочках вернулась к трюмо, водрузила голову обратно в ларь и спрятала его в ящик.
Закрывая ставни, она бросила задумчивый взгляд на следы, оставленные на дорожке хирургом, и тихонько вздохнула, после чего юркнула под одеяло и, не успев перевернуться на другой бок, заснула самым мирным сном. В своих видениях она всю ночь беседовала с мастером Блэком и, наверное, говорила что-то до крайности умное, потому что он улыбался ей самым чарующим образом и посверкивал идеально отполированными зубами.
Когда Эшес вернулся к себе, Охра уже ушла, но Роза ждала его и, как могла, сохраняла ужин в теплом виде. Они устроились на кухне, и даже вонь дешевых свечей из свиного сала не могла задушить дивного пряного аромата. Он едва не застонал при виде сочащейся жиром бараньей лопатки, хрустящая кожица которой просто молила о том, чтобы её поскорее содрали зубами и съели, сладко причмокивая.
— Через пару месяцев, само большее — полгода, — сообщил он, — если не будет расчёсывать места укусов. До тех пор запаситесь вуалетками.
— Что значит пару месяцев? — больная возмущенно села в кровати, несмотря на все увещевания сестры поберечь себя. — Вы же хирург, сделайте же что-нибудь! Неужели нет способа как-то ускорить процесс?
— Отчего же нет.
Эшес поставил на стул саквояж и хищно звякнул замками. Не торопясь, извлёк оттуда пилу для ампутаций. Повертел её и так и сяк, чтобы девушки получше разглядели натёртый до блеска инструмент. Потом покачал головой, будто бы сомневаясь, и убрал пилу на место, к вящему облегчению сестёр, чьи глаза удерживали от выпрыгивания из глазниц только мышечные ниточки. Не успели они вздохнуть, как он уже вытащил оттуда щипцы для удаления миндалин и звонко пощелкал концами, выполненными в виде заостренных когтистых лап.
— Не надо быстрее! — пискнула Лаванда и потеряла сознание, на этот раз, по правде.
Последнее обстоятельство было весьма кстати: Эшес без помех смазал пятна средством, снимающим красноту (нарочно выбрал самое пахучее) и покинул домик, от души надеясь, что случившееся хоть чему-то научит сестёр.
Когда дверь за ним закрылась, Фуксия повернулась к Лаванде:
— Не правда ли у мастера Блэка самая замечательная улыбка? — мечтательно протянула она.
— Но он ведь даже ни разу не улыбнулся, — резонно заметила та, осторожно ощупывая кончиками пальцев своё лицо.
— Да, но если бы улыбнулся, она, без сомнения, была бы замечательной.
Лаванда недовольно уставилась на неё:
— С какой стати тебя вообще волнует его улыбка? Как можно быть такой ветреной, Фуксия! Хорошо, что наш бедный Лэммюэль тебя не слышит, это разбило бы ему сердце!
— О, нет, я вовсе не это имела в виду! — вскричала в отчаянии Фуксия и бросилась к установленному в углу дубовому трюмо. Эта старинная конструкция была припорошена пылью (никто из сестёр не любил убираться), а каждый ящичек снабжён узорчатыми медными уголками и круглой малахитовой ручкой. Здесь сёстры хранили самое дорогое.
Зеркало отразило её взволнованно вздёрнутые брови и виновато кривящиеся губы. Фуксия выдвинула верхний ящик и достала покоившуюся в нём массивную, но при этом премилую шкатулку-ларь. В ней на синем бархате лежал округлый предмет, напоминающий шар для игры в кегли. Она бережно взяла его в руки и поставила на трюмо.
— Надеюсь, ты не сердишься, любовь моя, — сказала она, — твоя улыбка навсегда останется самой любезной моему сердцу!
С трюмо на неё уставилась невидящими глазами голова молодого мужчины. Верхняя часть, повыше бровей, была аккуратно спилена — иначе вмятина с запутавшимися в волосах осколками черепа в том месте, куда пришёлся удар, испортила бы всё впечатление. Его рот был растянут в неестественной улыбке, напоминающей гримасу, будто кто-то насильно раздвинул несчастному челюсти. Кожа, хоть и была сероватой, отлично сохранилась. От неё приятно пахло лимонником, орхидеями, пчелиным воском и совсем капельку — кислым химическим препаратом.
Фуксия заправила каштановую прядку ему за ухо и поцеловала в чуть липкие губы. А потом вынула из того же ящичка черный бархатный чехол с палочками для полировки и принялась натирать одной из них его зубы, и так напоминающие белоснежные кусочки сахара.
— Как думаешь, — обратилась она через плечо к Лаванде, — может, стоит купить ему головной убор? На прошлой неделе я видела на ярмарке прелестнейший берет с петушиным пером. Он оттенил бы его глаза (и скрыл бы некоторые отсутствующие части головы, подумала она, но вслух этого, конечно, не сказала).
— Что ж, может, и стоит. Но я непременно пойду с тобой — у тебя ужасный вкус. А теперь, дай-ка я поцелую нашего Лэммюэля на ночь.
Фуксия послушно взяла голову в руки и поднесла к постели Лаванды. Та с нежностью чмокнула его в губы — от свеженатертых зубов приятно пахло шалфеем.
— Приятных снов, любимый, — сказала она, и Фуксия погасила прикроватную лампадку, а потом на цыпочках вернулась к трюмо, водрузила голову обратно в ларь и спрятала его в ящик.
Закрывая ставни, она бросила задумчивый взгляд на следы, оставленные на дорожке хирургом, и тихонько вздохнула, после чего юркнула под одеяло и, не успев перевернуться на другой бок, заснула самым мирным сном. В своих видениях она всю ночь беседовала с мастером Блэком и, наверное, говорила что-то до крайности умное, потому что он улыбался ей самым чарующим образом и посверкивал идеально отполированными зубами.
Когда Эшес вернулся к себе, Охра уже ушла, но Роза ждала его и, как могла, сохраняла ужин в теплом виде. Они устроились на кухне, и даже вонь дешевых свечей из свиного сала не могла задушить дивного пряного аромата. Он едва не застонал при виде сочащейся жиром бараньей лопатки, хрустящая кожица которой просто молила о том, чтобы её поскорее содрали зубами и съели, сладко причмокивая.
Страница 11 из 21
