Луна озаряет равнину окрест. За прялками в полночь сидят семь невест. Смочив своей кровью шерсть черных ягнят, Поют заклинанья и нитку сучат...
Добавить в моё избранное
73 мин, 45 сек 19238
На второй этаж вела широкая деревянная лестница. Здесь располагались ещё две комнаты — одна служила спальней мастеру, другая — Розе. А ей самой отвели чердачную коморку со скошенным потолком. В ней было холоднее, чем в других комнатах, но Твила чуть не расплакалась от радости и благодарности. Мастер Блэк перетащил сюда набитый гороховой шелухой тюфяк и один стул из кухни. А потом ей захотелось провалиться сквозь землю, потому что он спросил, не болит ли у неё грудь из-за молока. Твила нашла в себе силы только покачать головой: молока у неё не было. Удовлетворившись этим ответом, он пожелал ей спокойной ночи и ушёл.
Хорошо, что он не спросил про другие части тела, из-за которых она едва могла ходить. Да ещё и лопатка в эти дни зудела больше обычного. Как только он вышел, Твила рухнула на тюфяк, свернулась калачиком, прижимая руки к животу, и беззвучно расплакалась: она так и не решилась спросить про дитя — из робости, а ещё потому, что не слышала прошлой ночью детского крика.
— Тебе там лучше, малыш, где бы ты ни был, — прошептала она, задыхаясь от горя и ненавидя себя за испытанное облегчение.
Эту мантру она продолжала твердить ещё много ночей перед сном.
Если Охра и удивилась, когда на следующее утро он сообщил ей новости про новую жилицу, то виду не подала. Недомогание Твилы он обрисовал лишь в общих чертах, опустив причину «болезни». Да кухарка и не задавала вопросов. Зато Роза, напротив, всячески выказывала недовольство, и даже миску перед ним не поставила, а шваркнула (правда, сама же и расстроилась, увидев, что от края откололся кусочек). Но Эшес сделал вид, что ничего не заметил. Привыкнет. Перед уходом не забыл предупредить её, чтобы ни словом не обмолвилась о том, при каких обстоятельствах Твила попала в их дом. Судя по выпяченной губе, предупреждение оказалось нелишним.
Несколько дней девочка отлеживалась. Силы к ней быстро возвращались, и Эшес подозревал, что куриные бульоны Охры сыграли тут едва ли не большую роль, чем его визиты на чердак дважды в день. Она ни на что не жаловалась и только благодарила.
Наконец в одно пасмурное (других в Пустоши не бывает) утро Твила спустилась вниз, бодро заверила, что прекрасно себя чувствует и настояла на немедленном поиске работы.
Прикинув, с чего бы начать, вернее, где могла бы пригодиться помощница, Эшес понял, что нигде, а потому начать можно было с чего угодно. Всё равно придётся просто стучаться во все дома.
Охра сбегала к себе (она снимала угол в меблированных комнатах и сюда приходила только стряпать) и принесла Твиле пару башмаков, на вид — мужских. Худые ножки потерялись в них, как перо в чернильнице, пришлось подвязать бечёвкой, чтобы не слетали.
Поиски они начали с шляпной мастерской. Когда они вошли, хозяйка, Эприкот Хэт, прилаживала к одной особо монструозной шляпке индюшиное перо, а рядом на прилавке уже выстроилось с полдюжины готовых изделий, оснащенных элегантными павлиньями собратьями. При ближайшем рассмотрении, они тоже оказались индюшиными, только подстриженными и подкрашенными. При виде их, низенькая мастерица быстро спрятала коробочку с бронзовым и ядовито-сиреневым колером и поспешила навстречу. Или вернее было бы сказать «подкатилась» — так она напоминала абрикос с одной из своих шляпок: такая же кругленькая, с пушком на щеках, крупными квадратными бусами цвета драконьей одышки и в пронзительно-желтом платье. Веки едва открывались под тяжестью толстого слоя золотисто-каштановых теней. Особенно жутким эффект получался, когда она прикрывала глаза.
Узнав о цели визита, шляпница долго охала, ахала и впилась в Твилу взглядом с той жадностью, с какой рассматривают уродцев в странствующих паноптикумах, несомненно, стараясь запомнить каждую мелочь, вплоть до веревочек на тощих лодыжках, чтобы после пересказать всё соседкам. Она так увлеклась этим процессом, хватая девочку за руки, оттягивая веки, чтобы получше рассмотреть «чудный оттенок глаз» и приглаживая волосы, что Эшесу пришлось напомнить ей, зачем они пришли. Её лицо тут же сморщилось, став печеным абрикосом, а голос сделался жалобным и надтреснутым.
«Она бы и рада помочь несчастной деточке, ибо врождённая сердечная доброта всегда побуждала её к свершению добрых дел, нередко даже себе во вред. Да-да, не удивляйтесь, было и такое, ибо мягкосердечие, доведённое до абсурда и крайней степени самоотверженности, доставляет множество неприятностей, — тут она потёрла грудь, будто огромное сердце, не помещавшееся внутри, доставляло ей неудобства прямо сейчас, — но, как бы ни было велико её отчаяние, она, увы, не в силах ничего поделать. Её прекрасные шляпки и парики, достойные украшать самую что ни на есть благородную голову, да что там благородную (в порыве красноречия, она вскочила на трёхногую табуретку, дабы посмотреть Эшесу прямо в глаза, а не в ремень на штанах), монаршью!
Хорошо, что он не спросил про другие части тела, из-за которых она едва могла ходить. Да ещё и лопатка в эти дни зудела больше обычного. Как только он вышел, Твила рухнула на тюфяк, свернулась калачиком, прижимая руки к животу, и беззвучно расплакалась: она так и не решилась спросить про дитя — из робости, а ещё потому, что не слышала прошлой ночью детского крика.
— Тебе там лучше, малыш, где бы ты ни был, — прошептала она, задыхаясь от горя и ненавидя себя за испытанное облегчение.
Эту мантру она продолжала твердить ещё много ночей перед сном.
Если Охра и удивилась, когда на следующее утро он сообщил ей новости про новую жилицу, то виду не подала. Недомогание Твилы он обрисовал лишь в общих чертах, опустив причину «болезни». Да кухарка и не задавала вопросов. Зато Роза, напротив, всячески выказывала недовольство, и даже миску перед ним не поставила, а шваркнула (правда, сама же и расстроилась, увидев, что от края откололся кусочек). Но Эшес сделал вид, что ничего не заметил. Привыкнет. Перед уходом не забыл предупредить её, чтобы ни словом не обмолвилась о том, при каких обстоятельствах Твила попала в их дом. Судя по выпяченной губе, предупреждение оказалось нелишним.
Несколько дней девочка отлеживалась. Силы к ней быстро возвращались, и Эшес подозревал, что куриные бульоны Охры сыграли тут едва ли не большую роль, чем его визиты на чердак дважды в день. Она ни на что не жаловалась и только благодарила.
Наконец в одно пасмурное (других в Пустоши не бывает) утро Твила спустилась вниз, бодро заверила, что прекрасно себя чувствует и настояла на немедленном поиске работы.
Прикинув, с чего бы начать, вернее, где могла бы пригодиться помощница, Эшес понял, что нигде, а потому начать можно было с чего угодно. Всё равно придётся просто стучаться во все дома.
Охра сбегала к себе (она снимала угол в меблированных комнатах и сюда приходила только стряпать) и принесла Твиле пару башмаков, на вид — мужских. Худые ножки потерялись в них, как перо в чернильнице, пришлось подвязать бечёвкой, чтобы не слетали.
Поиски они начали с шляпной мастерской. Когда они вошли, хозяйка, Эприкот Хэт, прилаживала к одной особо монструозной шляпке индюшиное перо, а рядом на прилавке уже выстроилось с полдюжины готовых изделий, оснащенных элегантными павлиньями собратьями. При ближайшем рассмотрении, они тоже оказались индюшиными, только подстриженными и подкрашенными. При виде их, низенькая мастерица быстро спрятала коробочку с бронзовым и ядовито-сиреневым колером и поспешила навстречу. Или вернее было бы сказать «подкатилась» — так она напоминала абрикос с одной из своих шляпок: такая же кругленькая, с пушком на щеках, крупными квадратными бусами цвета драконьей одышки и в пронзительно-желтом платье. Веки едва открывались под тяжестью толстого слоя золотисто-каштановых теней. Особенно жутким эффект получался, когда она прикрывала глаза.
Узнав о цели визита, шляпница долго охала, ахала и впилась в Твилу взглядом с той жадностью, с какой рассматривают уродцев в странствующих паноптикумах, несомненно, стараясь запомнить каждую мелочь, вплоть до веревочек на тощих лодыжках, чтобы после пересказать всё соседкам. Она так увлеклась этим процессом, хватая девочку за руки, оттягивая веки, чтобы получше рассмотреть «чудный оттенок глаз» и приглаживая волосы, что Эшесу пришлось напомнить ей, зачем они пришли. Её лицо тут же сморщилось, став печеным абрикосом, а голос сделался жалобным и надтреснутым.
«Она бы и рада помочь несчастной деточке, ибо врождённая сердечная доброта всегда побуждала её к свершению добрых дел, нередко даже себе во вред. Да-да, не удивляйтесь, было и такое, ибо мягкосердечие, доведённое до абсурда и крайней степени самоотверженности, доставляет множество неприятностей, — тут она потёрла грудь, будто огромное сердце, не помещавшееся внутри, доставляло ей неудобства прямо сейчас, — но, как бы ни было велико её отчаяние, она, увы, не в силах ничего поделать. Её прекрасные шляпки и парики, достойные украшать самую что ни на есть благородную голову, да что там благородную (в порыве красноречия, она вскочила на трёхногую табуретку, дабы посмотреть Эшесу прямо в глаза, а не в ремень на штанах), монаршью!
Страница 14 из 21
