— Вот скажи мне, Джучиев, ты там в своем родном солнечном Узбекистане… — сержант Легостаев лениво потягивал дембельскую «ТУ-134», сидя на мокром валуне.
Добавить в моё избранное
68 мин, 25 сек 7927
— Казахстане, товарищ сержант, — уныло поправил Джучиев, укрывающийся от моросящего дождя плащ-палаткой.
Закутанный в кусок ткани цвета хаки, рядовой Джучиев походил на выросший среди сопок гигантский гриб.
— Да срать мне на это, Джучиев, — Легостаев затянулся в последний раз и щелчком отправил пожелтевший окурок в мокрый мох. — На все эти ваши братские республики и на твой Казахстан в том числе. Вот тебя, скотина, Советская Армия научила нормально по-русски говорить, читать, машину водить. Дома строить научила — не зря ты целый год провел в доблестном стройбате Краснознаменного Северного флота. А еще через год ты домой вернешься, и что? Все тут же забудешь, снова жопу голой рукой вытирать будешь и тут же ей жене в трусы полезешь?
— Товарищ сержант, нам замполит на занятиях говорил, что это расизм называется, — шмыгнул носом подмерзающий Джучиев. — И жены у меня нет.
— Да этот твой замполит дальше Мурманска только раз жизни в пионерлагерь ездил, а вас, гуимпленов, у меня целый взвод! — Легостаев спрыгнул с камня и прошелся, разминая ноги. — Ты мне скажи, тогда, дитя степей, какой мудак надоумил вас в тазу костер развести? Посреди казармы?
— Плов хотели делать, — честно признался Джучиев.
— Да знаю я, что плов! Вечно вы, бараны, рисовую кашу в столовке не жрете, — Легостаев понял, что начинает звереть. — Только какого хера вы не свалили за курилку, как обычно, это делать, бандерлоги безмозглые?!
— Так ведь на улице дождь шел, товарищ сержант!
На лице Джучиева при этих словах было написано недоумение столь искреннее, что Легостаев только и смог выдавить из себя родное русское «бля». Слава яйцам, подумал он, что дембель не за горами. Еще год с этими инопланетянами он не выдержит.
— Все, рядовой, перекур окончен, — Легостаев подошел к мирно урчащей «шишиге» и открыл дверь. — Щас я назад сдам, а ты бери лопату и выгребай все из кузова.
Поздняя осень в Заполярье — штука на редкость мерзкая и противная. Небо сплошь затянуто низкими серыми тучами из которых льет не иначе как при всемирном потопе. Водичка, что хляби небесные извергают, при этом едва теплей снега, а потому моментом промокающие солдатские вязаные перчатки ни к черту от нее не спасают и через пару минут руки закостеневают. Когда выпадает снег, становится чуток повеселее, и все вокруг уже не кажется таким серым, что хоть вешайся. Но что-то в этом году зима не торопилась.
А потому сержанту Петру Легостаеву и рядовому Джучиеву (имени его Легостаев никогда не помнил), которых комроты отправил вывезти в сопки мусор и свалить где подальше, чтобы на глаза командованию части в праздник не попадался, приходилось несладко. Мусорные контейнеры в части уже были забиты под завязку, жечь мусор из-за дождей не получалось, вот Легостаев и попал под раздачу. А чего удивляться? Когда посреди ночи из окон казармы дым валит столбом, что может дежурный по части подумать? Вот он и подумал.
Короче, орева было на полночи, а уж кому утром говно грузить — вопрос не стоял. Легостаев, правда, в погрузке не участвовал, но вести «шишигу» своим чурбанам не доверил. Или все вывалят прямо за забором, или машину в болоте утопят. А потому сел за руль сам, а в наказание взводного«авторитета» Джучиева взял с собой ее разгружать. В одиночку. Пусть, козел, в следующий раз думает, что он с сородичами творит.
— Ты, Легостаев, от «повставторой» отъедь на пару километров, там развилка е, — посоветовал сержанту мичман Белько, служивший на базе подлодок. — Праворуч к ракетчикам дорога веде, а ливоруч до озера — я туды с баб з секретки катав. Дорога — убьешься, однак там у паре мест прогалины маютця. Проидешь таку до кинця, там и вали усе. Навить особисты не знайдуть.
Белько не соврал, все оказалось как он сказал. Легостаев загнал «шишигу» в первую же прогалину, протянувшуюся на добрый километр среди кривых заполярных березок. Там они с Джучиевым устроили перекур.
— В общем, Джучиев, вот тебе лопата, — Легостаев протянул хмурому Джучиеву шанцевый инструмент. — Сперва мешки все выкинешь, а остатки лопатой соберешь — и тоже за борт. Чарльз Дарвин… Знаешь кто это такой? Нет? Ну и хрен с тобой. Так вот, Чарльз Дарвин сказал, что труд сотворил из обезьяны человека. Подумай над этим, пока мешки ворочаешь. А я пока в кабине вздремну — на человека я уже наработал.
— Это Фридрих Энгельс сказал, товарищ сержант, — буркнул Джучиев, мрачно рассматривая лопату. — А вы все это проспали на политзанятиях.
Но Легостаев его не слушал. Захлопнув дверь в кабину и подкрутив печку, он погрузился в полудрему, убаюкиваемый жестяным стуком дождя об кабину и заунывным пением Джучиева, ворочавшего в кузове мешки. Песни его родины не отличались особым разнообразием мотивов.
— Товарищ сержант! — из приятной дремоты Легостаева вырвал железный грохот и приглушенные стеклами вопли. — Товарищ сержант!
В кабину ломился Джучиев.
Закутанный в кусок ткани цвета хаки, рядовой Джучиев походил на выросший среди сопок гигантский гриб.
— Да срать мне на это, Джучиев, — Легостаев затянулся в последний раз и щелчком отправил пожелтевший окурок в мокрый мох. — На все эти ваши братские республики и на твой Казахстан в том числе. Вот тебя, скотина, Советская Армия научила нормально по-русски говорить, читать, машину водить. Дома строить научила — не зря ты целый год провел в доблестном стройбате Краснознаменного Северного флота. А еще через год ты домой вернешься, и что? Все тут же забудешь, снова жопу голой рукой вытирать будешь и тут же ей жене в трусы полезешь?
— Товарищ сержант, нам замполит на занятиях говорил, что это расизм называется, — шмыгнул носом подмерзающий Джучиев. — И жены у меня нет.
— Да этот твой замполит дальше Мурманска только раз жизни в пионерлагерь ездил, а вас, гуимпленов, у меня целый взвод! — Легостаев спрыгнул с камня и прошелся, разминая ноги. — Ты мне скажи, тогда, дитя степей, какой мудак надоумил вас в тазу костер развести? Посреди казармы?
— Плов хотели делать, — честно признался Джучиев.
— Да знаю я, что плов! Вечно вы, бараны, рисовую кашу в столовке не жрете, — Легостаев понял, что начинает звереть. — Только какого хера вы не свалили за курилку, как обычно, это делать, бандерлоги безмозглые?!
— Так ведь на улице дождь шел, товарищ сержант!
На лице Джучиева при этих словах было написано недоумение столь искреннее, что Легостаев только и смог выдавить из себя родное русское «бля». Слава яйцам, подумал он, что дембель не за горами. Еще год с этими инопланетянами он не выдержит.
— Все, рядовой, перекур окончен, — Легостаев подошел к мирно урчащей «шишиге» и открыл дверь. — Щас я назад сдам, а ты бери лопату и выгребай все из кузова.
Поздняя осень в Заполярье — штука на редкость мерзкая и противная. Небо сплошь затянуто низкими серыми тучами из которых льет не иначе как при всемирном потопе. Водичка, что хляби небесные извергают, при этом едва теплей снега, а потому моментом промокающие солдатские вязаные перчатки ни к черту от нее не спасают и через пару минут руки закостеневают. Когда выпадает снег, становится чуток повеселее, и все вокруг уже не кажется таким серым, что хоть вешайся. Но что-то в этом году зима не торопилась.
А потому сержанту Петру Легостаеву и рядовому Джучиеву (имени его Легостаев никогда не помнил), которых комроты отправил вывезти в сопки мусор и свалить где подальше, чтобы на глаза командованию части в праздник не попадался, приходилось несладко. Мусорные контейнеры в части уже были забиты под завязку, жечь мусор из-за дождей не получалось, вот Легостаев и попал под раздачу. А чего удивляться? Когда посреди ночи из окон казармы дым валит столбом, что может дежурный по части подумать? Вот он и подумал.
Короче, орева было на полночи, а уж кому утром говно грузить — вопрос не стоял. Легостаев, правда, в погрузке не участвовал, но вести «шишигу» своим чурбанам не доверил. Или все вывалят прямо за забором, или машину в болоте утопят. А потому сел за руль сам, а в наказание взводного«авторитета» Джучиева взял с собой ее разгружать. В одиночку. Пусть, козел, в следующий раз думает, что он с сородичами творит.
— Ты, Легостаев, от «повставторой» отъедь на пару километров, там развилка е, — посоветовал сержанту мичман Белько, служивший на базе подлодок. — Праворуч к ракетчикам дорога веде, а ливоруч до озера — я туды с баб з секретки катав. Дорога — убьешься, однак там у паре мест прогалины маютця. Проидешь таку до кинця, там и вали усе. Навить особисты не знайдуть.
Белько не соврал, все оказалось как он сказал. Легостаев загнал «шишигу» в первую же прогалину, протянувшуюся на добрый километр среди кривых заполярных березок. Там они с Джучиевым устроили перекур.
— В общем, Джучиев, вот тебе лопата, — Легостаев протянул хмурому Джучиеву шанцевый инструмент. — Сперва мешки все выкинешь, а остатки лопатой соберешь — и тоже за борт. Чарльз Дарвин… Знаешь кто это такой? Нет? Ну и хрен с тобой. Так вот, Чарльз Дарвин сказал, что труд сотворил из обезьяны человека. Подумай над этим, пока мешки ворочаешь. А я пока в кабине вздремну — на человека я уже наработал.
— Это Фридрих Энгельс сказал, товарищ сержант, — буркнул Джучиев, мрачно рассматривая лопату. — А вы все это проспали на политзанятиях.
Но Легостаев его не слушал. Захлопнув дверь в кабину и подкрутив печку, он погрузился в полудрему, убаюкиваемый жестяным стуком дождя об кабину и заунывным пением Джучиева, ворочавшего в кузове мешки. Песни его родины не отличались особым разнообразием мотивов.
— Товарищ сержант! — из приятной дремоты Легостаева вырвал железный грохот и приглушенные стеклами вопли. — Товарищ сержант!
В кабину ломился Джучиев.
Страница 1 из 20
