— Вот скажи мне, Джучиев, ты там в своем родном солнечном Узбекистане… — сержант Легостаев лениво потягивал дембельскую «ТУ-134», сидя на мокром валуне.
Добавить в моё избранное
68 мин, 25 сек 7928
Глаза его были выпучены как у жабы, кулаки молотили по дверце с такой скоростью, что сливались в размытое пятно, но повернуть ручку он не догадался.
— Чего орешь? — Легостаев приоткрыл дверь и сплюнул скопившуюся слюну. — Уже все сделал?
— Товарищ сержант, там самолет! — выпалил Джучиев.
— Чего?! Какой самолет? Блядь, вы снова, уроды, обкурились своей травы? Особистов на вас нет… Хоть бы поделились!
— Никак нет, товарищ сержант! — не унимался Джучиев. — Там самолет, настоящий, только старый! Немецкий!
— Какой, нах, немецкий?! Ты сдурел, Джучиев?
— Настоящий самолет, товарищ сержант! С крестами на крыльях! Я в сторону отошел, пописать, а он там — прямо среди деревьев.
— Ну, Джучиев, — врывающийся через дверцу холод заставил Легостаева поежиться. — Если ты мне тут какую-то свою чучмецкую херню втираешь — неделю сортиры на этаже драить будешь!
Легостаев застегнул бушлат и вывалился из кабины.
— Показывай, где тут твой самолет?
Джучиев не соврал. Стоил им спуститься в ложбину между двумя сопками, как обнаружилось искомое. Двухмоторник с обломанным крылом зарылся смятым носом в склон сопки. Проемы в пилотской кабине зияют черной пустотой, винты скручены в проржавевшие спирали, фюзеляж разломился у хвоста. За прошедшие годы машина обросла мхом, и сверху, наверняка, походила на причудливой формы валун. Но здесь, внизу, на сохранившемся крыле под наслоениями грязи еще очень хорошо различался грязно-белый немецкий крест.
— Товарищ сержант, я туда немножко заглянул, — пробормотал прячущийся за спину Легостаева Джучиев. — Там внутри гробы…
Кандар-губа мало отличалась от десятков военных городков, разбросанных по побережью Баренцева моря. Полсотни одинаковых блочных домов, три улицы, пара военторговских магазинов и один дом офицеров. Чуть поодаль, за выездным КПП и гаражами, среди сопок торчала желтая четырехэтажная казарма стройбата. Сама часть, где базировались подлодки, находилась в паре километров от городка. К ней вела извилистая дорога, огороженная с одной стороны обколотыми взрывами бурыми стенами сопок. Примерно на полпути между Кандар-губой и базой построили пожарную часть. С ее вышки одинаково фигово было видно как поселок, так и базу.
Въезжающих в часть встречал потрепанный непогодой жестяной щит с навечно застывшими в уставном приветствии матросами в белой парадке. Надпись «Слава Краснознаменному Северному флоту!» обновлялась каждый год и выглядела лучше полусмытых матросов. Писать плакаты в части мог каждый второй, а вот с художниками везло редко. Да и вообще, глядя на бодрых защитников родины в летней форме одежды, становилось как-то зябко, особенно когда из установленной под плакатом будки КПП выползал насквозь продрогший матрос, закутанный в бушлат по самые уши. Как и все последние дни, лить продолжало как из ведра.
Замначальника особого отдела Кандар-губы Кичайкина, рассматривающего щит из-за покрытых водяными узорами стекол «уазика», вид неутепленных нарисованных матросов раздражал чрезвычайно, потому как не прошло и пары месяцев, как закончился его отпуск в городе-герое Севастополе, где толпы точно таких же матросиков рассекали по прогретым солнцам улицам. И ведь там до сих пор можно было ходить в одной рубашке и пить холодное разливное пиво. А здесь уже в первых числах ноября снега только что не по колено и солнца до марта не увидишь. Правда, не в этом году.
Кичайкин вздохнул и полез в карман бушлата за сигаретами. Все же лучше пусть снег побыстрей ляжет, а то тоска жуткая. Ленинградский приятель с курсов ему рассказывал, что какой-то тамошний институт проводил по заданию местного УГКБ исследование влияние погоды на психику. Результаты, конечно, засекретили, но по своим прошел слух, что получалось, будто среди коренных ленинградцев — половина латентные шизофреники. И объясняется это знаменитой питерской погодой. Это ж если в Питере так дело обстоит, что с людьми здесь делается?
В лицо Кичайкину ударил луч фонаря, и он зажмурился. Водитель нервно просигналил — мол, что, дурак, своих не узнаешь?
— Здравия желаю, товарищ капитан третьего ранга, — просипел матрос, шмыгая посиневшим носом, и потрусил к шлагбауму.
За КПП дорога не стала прямей, только теперь она вихляла между заборов из колючей проволоки и рифленых стен складов. Справа промелькнули освещенные пирсы с мокрыми тушами подлодок 658-го проекта, построенных еще в шестидесятых. Теоретически они еще вполне могли выйти на боевое дежурство, но на самом деле ни одна из них не покидала залив уже несколько лет. Служба на 658-х была редкостной халявой, не то, что на новых «акулах», стоявших десятком километров дальше в Сун-губе. Эти в любой момент могли на полгода свалить в море-океан.
«Уазик» остановился перед отделом, занимавшим несколько кабинетов на первом этаже штаба. В дверях Кичайкина встречал капитан-лейтенант Харитонов, дежуривший на сутках.
— Чего орешь? — Легостаев приоткрыл дверь и сплюнул скопившуюся слюну. — Уже все сделал?
— Товарищ сержант, там самолет! — выпалил Джучиев.
— Чего?! Какой самолет? Блядь, вы снова, уроды, обкурились своей травы? Особистов на вас нет… Хоть бы поделились!
— Никак нет, товарищ сержант! — не унимался Джучиев. — Там самолет, настоящий, только старый! Немецкий!
— Какой, нах, немецкий?! Ты сдурел, Джучиев?
— Настоящий самолет, товарищ сержант! С крестами на крыльях! Я в сторону отошел, пописать, а он там — прямо среди деревьев.
— Ну, Джучиев, — врывающийся через дверцу холод заставил Легостаева поежиться. — Если ты мне тут какую-то свою чучмецкую херню втираешь — неделю сортиры на этаже драить будешь!
Легостаев застегнул бушлат и вывалился из кабины.
— Показывай, где тут твой самолет?
Джучиев не соврал. Стоил им спуститься в ложбину между двумя сопками, как обнаружилось искомое. Двухмоторник с обломанным крылом зарылся смятым носом в склон сопки. Проемы в пилотской кабине зияют черной пустотой, винты скручены в проржавевшие спирали, фюзеляж разломился у хвоста. За прошедшие годы машина обросла мхом, и сверху, наверняка, походила на причудливой формы валун. Но здесь, внизу, на сохранившемся крыле под наслоениями грязи еще очень хорошо различался грязно-белый немецкий крест.
— Товарищ сержант, я туда немножко заглянул, — пробормотал прячущийся за спину Легостаева Джучиев. — Там внутри гробы…
Кандар-губа мало отличалась от десятков военных городков, разбросанных по побережью Баренцева моря. Полсотни одинаковых блочных домов, три улицы, пара военторговских магазинов и один дом офицеров. Чуть поодаль, за выездным КПП и гаражами, среди сопок торчала желтая четырехэтажная казарма стройбата. Сама часть, где базировались подлодки, находилась в паре километров от городка. К ней вела извилистая дорога, огороженная с одной стороны обколотыми взрывами бурыми стенами сопок. Примерно на полпути между Кандар-губой и базой построили пожарную часть. С ее вышки одинаково фигово было видно как поселок, так и базу.
Въезжающих в часть встречал потрепанный непогодой жестяной щит с навечно застывшими в уставном приветствии матросами в белой парадке. Надпись «Слава Краснознаменному Северному флоту!» обновлялась каждый год и выглядела лучше полусмытых матросов. Писать плакаты в части мог каждый второй, а вот с художниками везло редко. Да и вообще, глядя на бодрых защитников родины в летней форме одежды, становилось как-то зябко, особенно когда из установленной под плакатом будки КПП выползал насквозь продрогший матрос, закутанный в бушлат по самые уши. Как и все последние дни, лить продолжало как из ведра.
Замначальника особого отдела Кандар-губы Кичайкина, рассматривающего щит из-за покрытых водяными узорами стекол «уазика», вид неутепленных нарисованных матросов раздражал чрезвычайно, потому как не прошло и пары месяцев, как закончился его отпуск в городе-герое Севастополе, где толпы точно таких же матросиков рассекали по прогретым солнцам улицам. И ведь там до сих пор можно было ходить в одной рубашке и пить холодное разливное пиво. А здесь уже в первых числах ноября снега только что не по колено и солнца до марта не увидишь. Правда, не в этом году.
Кичайкин вздохнул и полез в карман бушлата за сигаретами. Все же лучше пусть снег побыстрей ляжет, а то тоска жуткая. Ленинградский приятель с курсов ему рассказывал, что какой-то тамошний институт проводил по заданию местного УГКБ исследование влияние погоды на психику. Результаты, конечно, засекретили, но по своим прошел слух, что получалось, будто среди коренных ленинградцев — половина латентные шизофреники. И объясняется это знаменитой питерской погодой. Это ж если в Питере так дело обстоит, что с людьми здесь делается?
В лицо Кичайкину ударил луч фонаря, и он зажмурился. Водитель нервно просигналил — мол, что, дурак, своих не узнаешь?
— Здравия желаю, товарищ капитан третьего ранга, — просипел матрос, шмыгая посиневшим носом, и потрусил к шлагбауму.
За КПП дорога не стала прямей, только теперь она вихляла между заборов из колючей проволоки и рифленых стен складов. Справа промелькнули освещенные пирсы с мокрыми тушами подлодок 658-го проекта, построенных еще в шестидесятых. Теоретически они еще вполне могли выйти на боевое дежурство, но на самом деле ни одна из них не покидала залив уже несколько лет. Служба на 658-х была редкостной халявой, не то, что на новых «акулах», стоявших десятком километров дальше в Сун-губе. Эти в любой момент могли на полгода свалить в море-океан.
«Уазик» остановился перед отделом, занимавшим несколько кабинетов на первом этаже штаба. В дверях Кичайкина встречал капитан-лейтенант Харитонов, дежуривший на сутках.
Страница 2 из 20
