— Вот скажи мне, Джучиев, ты там в своем родном солнечном Узбекистане… — сержант Легостаев лениво потягивал дембельскую «ТУ-134», сидя на мокром валуне.
Добавить в моё избранное
68 мин, 25 сек 7938
Из-за этого Петрашов на лодки, стоящие у пирсов, лишний раз старался не шастать. Ему еще детей заводить, внуков. Не хватало, чтобы у них по две головы выросло. Ему Катька, невеста его, тогда что-нибудь оторвет. А оторвет она точно, у нее силищи хватит.
Поэтому-то Петрашов так легко согласился постоять на посту у третьего склада с его загадочным содержимым, доставленным взводом стройбатовцев. Все лучше, чем на лодку тащиться.
Склад стоял пустым все время, пока Петрашов служил в Кандар-губе. Даже петли на воротах так проржавели, что их не смогли закрыть, когда казахи занесли внутрь железные ящики. Теперь ворота зияли темным провалом за спиной у Петрашова. Внутри не осталось ни одной целой лампы, и только над головой у часового болтался желтый фонарь, заставляющий его тень нервно дергаться в такт поскрипыванию крепления.
Петрашов поправил ремень автомата и взглянул на часы. До смены караула оставалось еще полчаса. Время надо было как-то убить. Болтаться туда-сюда в круге света от фонаря уже надоело, так что Петрашов принялся сочинять очередное мысленное письмо невесте Катеньке. Но служба в Кандар-губе проходила тихо и спокойно, самый страшной проблемой в части являлось отсутствие белил для покраски бордюров, особо злые деды уже поувольнялись и жаловаться Петрашову теперь было не на что, а сочинять он с детства затруднялся. Так что письмо тоже не клеилось, а в голову все больше лезли мысли о том, как они с Катькой проводили время на сеновале за колхозным коровником. Но от этих мыслей становилось только тошно — служить-то еще долго.
Чтобы отвлечься, Петрашов пнул створку ворот, отозвавшуюся жалобным скрипом петель, но не сдвинувшуюся ни на миллиметр. Несколько секунд эхо от удара бродило по внутренностям склада, и вдруг до слуха Петрашова донесся гулкий удар. Звук явно исходил из глубины ангара.
Петрашов замер. Мгновение спустя из темноты донесся еще один удар. Петрашов сглотнул и потянул автомат с плеча.
— Стой, кто идет?! — заорал Петрашов, отходя от ворот.
В ответ наступила тишина. Слышно было, как шуршит по жестяной крыше склада изморось, гавкают бродячие собаки у пирса и матерится пьяный мичман Белько, в очередной раз поссорившийся с женой и ночующий в своей каптерке.
Железо старое, решил про себя Петрашов. Просто где-то лист от крыши отваливается. Но только он так подумал, как темнота за воротами извергла шквал бешеных ударов и скрежет. Петрашову разом стало жарко и на лбу выступила испарина.
— Стой, стрелять буду! — выдавил он из себя, направив в темноту ствол автомата.
Голос его прозвучал неубедительно и жалко. Даже эха собственных слов Петрашов не услышал, словно темнота сожрала их и теперь переваривала своим черным нутром. Петрашову показалось, что он слышит жадные чавкающие звуки, которые порождает темень внутри склада.
Сняв с ремня фонарик, Петрашов выставил его перед собой. Пляшущее пятно света выхватывало из темноты то покрытые ржавчиной стены, то разломанные стеллажи, то отражалось от скопившихся на бетонном полу луж.
Ангар был пуст.
Петрашов осторожно ступил внутрь, обшаривая лучом углы, но и там не обнаружилось ничего кроме грязи.
— Показалось, наверное, — вздохнул Петрашов и развернулся к выходу.
Луч от фонаря скользнул по приволоченным ящикам и Петрашов остолбенел. Тяжеленная железная крышка «гроба», закрепленная десятком толстых болтов, валялась на полу. Свет из распахнутых ворот падал так, что даже с того места, где стоял Петрашов, было видно, что внутри ящик пуст.
Бам!
Петрашов вздрогнул и едва не нажал на спусковой крючок.
Из торчащей из второго ящика трубы ударила струя пара. Прямо на глазах у побледневшего Петрашова болты вывернулись из пазов и окутались крошечными белыми облачками. Раздался щелчок похожий на тот, что издает банка болгарского компота с завинчивающейся крышкой, когда ее открываешь в первый раз. Еще один удар заставил сердце Петрашова заколотиться с удвоенной силой. Крышка «гроба» скользнула в сторону и с грохотом обрушилась на бетон.
Петрашов сделал шаг вперед. Фонарь в его руке плясал как бешеный и никак не хотел освещать одну точку.
Ноги у матроса стали ватными. Всхлипнув, он попятился к выходу, не выпуская из вида ящик, и вдруг почувствовал резкую боль в плече. Ощущение было такое, словно в руку вцепилась акула и вырвала кусок мяса. Рукав рубахи стал теплым и мокрым, а в следующее мгновение адская боль пронзила сустав и Петрашов все-таки нажал на спуск, выпустив оглушительно громкую очередь из автомата. Отраженное эхо выстрелов загоняло гвозди в барабанные перепонки, но Петрашов уже не чувствовал, как жмет на спусковой крючок. Опустив взгляд, он увидел, что автомат валяется на полу. Петрашов наклонился, чтобы поднять его (на губе сгноят за стрельбу на посту, промелькнула в голове шальная мысль), но обнаружил, что оружие сжимает рука в перчатке.
Поэтому-то Петрашов так легко согласился постоять на посту у третьего склада с его загадочным содержимым, доставленным взводом стройбатовцев. Все лучше, чем на лодку тащиться.
Склад стоял пустым все время, пока Петрашов служил в Кандар-губе. Даже петли на воротах так проржавели, что их не смогли закрыть, когда казахи занесли внутрь железные ящики. Теперь ворота зияли темным провалом за спиной у Петрашова. Внутри не осталось ни одной целой лампы, и только над головой у часового болтался желтый фонарь, заставляющий его тень нервно дергаться в такт поскрипыванию крепления.
Петрашов поправил ремень автомата и взглянул на часы. До смены караула оставалось еще полчаса. Время надо было как-то убить. Болтаться туда-сюда в круге света от фонаря уже надоело, так что Петрашов принялся сочинять очередное мысленное письмо невесте Катеньке. Но служба в Кандар-губе проходила тихо и спокойно, самый страшной проблемой в части являлось отсутствие белил для покраски бордюров, особо злые деды уже поувольнялись и жаловаться Петрашову теперь было не на что, а сочинять он с детства затруднялся. Так что письмо тоже не клеилось, а в голову все больше лезли мысли о том, как они с Катькой проводили время на сеновале за колхозным коровником. Но от этих мыслей становилось только тошно — служить-то еще долго.
Чтобы отвлечься, Петрашов пнул створку ворот, отозвавшуюся жалобным скрипом петель, но не сдвинувшуюся ни на миллиметр. Несколько секунд эхо от удара бродило по внутренностям склада, и вдруг до слуха Петрашова донесся гулкий удар. Звук явно исходил из глубины ангара.
Петрашов замер. Мгновение спустя из темноты донесся еще один удар. Петрашов сглотнул и потянул автомат с плеча.
— Стой, кто идет?! — заорал Петрашов, отходя от ворот.
В ответ наступила тишина. Слышно было, как шуршит по жестяной крыше склада изморось, гавкают бродячие собаки у пирса и матерится пьяный мичман Белько, в очередной раз поссорившийся с женой и ночующий в своей каптерке.
Железо старое, решил про себя Петрашов. Просто где-то лист от крыши отваливается. Но только он так подумал, как темнота за воротами извергла шквал бешеных ударов и скрежет. Петрашову разом стало жарко и на лбу выступила испарина.
— Стой, стрелять буду! — выдавил он из себя, направив в темноту ствол автомата.
Голос его прозвучал неубедительно и жалко. Даже эха собственных слов Петрашов не услышал, словно темнота сожрала их и теперь переваривала своим черным нутром. Петрашову показалось, что он слышит жадные чавкающие звуки, которые порождает темень внутри склада.
Сняв с ремня фонарик, Петрашов выставил его перед собой. Пляшущее пятно света выхватывало из темноты то покрытые ржавчиной стены, то разломанные стеллажи, то отражалось от скопившихся на бетонном полу луж.
Ангар был пуст.
Петрашов осторожно ступил внутрь, обшаривая лучом углы, но и там не обнаружилось ничего кроме грязи.
— Показалось, наверное, — вздохнул Петрашов и развернулся к выходу.
Луч от фонаря скользнул по приволоченным ящикам и Петрашов остолбенел. Тяжеленная железная крышка «гроба», закрепленная десятком толстых болтов, валялась на полу. Свет из распахнутых ворот падал так, что даже с того места, где стоял Петрашов, было видно, что внутри ящик пуст.
Бам!
Петрашов вздрогнул и едва не нажал на спусковой крючок.
Из торчащей из второго ящика трубы ударила струя пара. Прямо на глазах у побледневшего Петрашова болты вывернулись из пазов и окутались крошечными белыми облачками. Раздался щелчок похожий на тот, что издает банка болгарского компота с завинчивающейся крышкой, когда ее открываешь в первый раз. Еще один удар заставил сердце Петрашова заколотиться с удвоенной силой. Крышка «гроба» скользнула в сторону и с грохотом обрушилась на бетон.
Петрашов сделал шаг вперед. Фонарь в его руке плясал как бешеный и никак не хотел освещать одну точку.
Ноги у матроса стали ватными. Всхлипнув, он попятился к выходу, не выпуская из вида ящик, и вдруг почувствовал резкую боль в плече. Ощущение было такое, словно в руку вцепилась акула и вырвала кусок мяса. Рукав рубахи стал теплым и мокрым, а в следующее мгновение адская боль пронзила сустав и Петрашов все-таки нажал на спуск, выпустив оглушительно громкую очередь из автомата. Отраженное эхо выстрелов загоняло гвозди в барабанные перепонки, но Петрашов уже не чувствовал, как жмет на спусковой крючок. Опустив взгляд, он увидел, что автомат валяется на полу. Петрашов наклонился, чтобы поднять его (на губе сгноят за стрельбу на посту, промелькнула в голове шальная мысль), но обнаружил, что оружие сжимает рука в перчатке.
Страница 4 из 20
