Он чувствовал себя плохо, кошмарно. Мозг раскалывался на части от тупой, пульсирующей боли. На сознание давила громкая ритмичная мелодия, доносящаяся из соседней квартиры. Он попытался заткнуть уши. Бесполезно… Музыка отличалась дурным вкусом. Предпочтение среднего класса, испытывающего восторг от групп, пользующихся в своих исполнениях исключительно нецензурной лексикой. Естественно, для таких людей имена: Бетховен, Моцарт, Бах — звучали как пустые слова, не стоящие их драгоценного внимания. Парадоксально: они считали себя людьми!
Добавить в моё избранное
69 мин, 10 сек 8689
Они — объемные тени — не могли попасть за пределы круга и, падая, с окровавленными, обрубленными конечностями, содрогаясь в предсмертных судорогах, смотрели сквозь. Пустые глаза с сузившимися зрачками, рты, раскрытые в немом крике боли и страданий… Брызги и потоки крови… Так близко и практически наяву.
Возможно, это и являлось чистой правдой, то, что происходило когда-то давным-давно, но доподлинно никто ничего не знал, даже сам Рассел. Он закрыл глаза и позволил прошлому отойти в сторону; кто-то уже долгое время стучал в двери, наконец хлипкая задвижка поддалась, и электрический свет осветил зал.
— Кристина… — мать тревожно оглядела детей. — Что тут у вас происходит? Я слышала крики… Я тебя спрашиваю. Говори! — она схватила двенадцатилетнюю девочку за плечи и резко встряхнула.
— Отпусти её, — семилетний Рассел спокойно посмотрел в сторону вошедшей, но как будто мимо. — Мы просто играли. Ничего страшного.
Усмешка искривила его тонкие губы.
Женщина, словно обжёгшись, отдернула руку от дочери, и та быстро спряталась за спину своего брата. Иногда, а теперь это случалось всё чаще и чаще, сын пугал мать; и его поза — воплощение смирения и раскаяния, — но глаза… в них чувствовалось неприкрытая угроза.
Элизабет Камерон взглянула на Каина и тот, сжавшись, попятился назад: — Я тут не при чем, я ничего не видел…
— Заткнись! — тихо пригрозил Рассел.
— Ах ты, дрянной мальчишка, — женщина вконец вышла из себя и, устыдившись мимолётного страха перед малолетним сыном, перекинула Рассела через колено. — Я тебе покажу! Я тебе покажу! — повторяла она, и её рука поднималась и резко опускалась вниз.
Закричала Кристина.
Миссис Камерон, будто очнувшись, устало выпустила отчаянно брыкающегося ребёнка на пол. На какую-то долю секунды её глаза встретились с глазами Рассела, и она, невольно содрогнувшись, убежала к себе в спальню. Села на кровать с ногами, обняла себя за плечи. Нервы! Это всё проклятые нервы. С тех пор как умер её муж она совсем одна, и всё валится из рук… И старший сын, он не такой как все дети… Не такой как все дети…
С громким зловещим стуком распахнулась дверь, в комнату ворвался Рассел. Элизабет развернулась и, тоненько вскрикнув, прижала дрожащие ладони к груди. Мальчик медленно приблизился к ней. Улыбнулся. Злобно. С нехорошей ухмылочкой на губах. В его зелёных, ещё по-младенчески ярких глазах полыхнула жгучая ярость. Неожиданно он больно схватил женщину за локоть.
— Я тебя ненавижу! Убирайся!
Она кричала долго, но Рассел не выпускал её руку и заставлял смотреть вперёд, за круг — огненное кольцо образовалось в считанные секунды из ниоткуда, — а потом мальчик толкнул свою мать наружу…
Кристина медленно отворила дверь и вошла в комнату. Вздрогнув, посмотрела на брата: он стоял посредине спальни с плотно закрытыми глазами. Девочка, с внезапно погрустневшим, бледным личиком, приблизилась, остановилась рядом и нерешительно тронула его за плечо.
— Она ушла?
Рассел молча кивнул и внимательно посмотрел на сестру.
Кристина со стоном сползла на пол и, склонив голову, уткнулась подбородком в коленки.
— И что теперь? Ты обо мне с Каином подумал? — она всхлипнула. — Нас теперь, наверное, отправят в приют…
МЕЧТЫ
Ночь, будто тонкая, лёгкая шёлковая занавеска, погасила яркие краски дня и заволокла всё окружающее пространство сумрачным лунным светом. Загадочной торжественностью наполнились улицы города, его многоэтажные здания, маленькие дома и уютные ухоженные скверики. Воцарилась та необыкновенная, сказочная тишина, что приходит лишь в предвкушении долгожданного праздника или чуда. Задиристый ветер, бушевавший днём, успокоился и теперь лениво перешёптывался в кронах деревьев, срывая с них редкие листы. Опадая, они лёгкими тенями скользили в танце медленно умирающей осени и с неуловимым для человеческого уха шорохом ложились на холодную землю.
Затишье природы, воздух, насыщенный ароматами увядающих цветов, переполняли всё существо печалью и свежестью, навевая особую горечь воспоминаний, смешанных с яркими всполохами солнечного света и улыбок, безграничного, безудержного смеха и веселья. Молчаливая собеседница-луна понимающе кивала и лукаво подмигивала. Её прозрачный, молочный диск, как серебряный оттиск на небе, плыл в ярком золочёном ореоле в окружении белоснежных облаков. На какое-то время скрываясь за дымчатой завесой, он вновь вспыхивал приветливым чистым светом.
И всё казалось волшебным и фантастическим в это тёмное время суток. Собственные мысли завораживали благородством и размахом. Жизнь ощущалась цельной, подвластной какой-то очень важной задаче, а потому необыкновенно интригующей и прекрасной. Секунды — наполнены безотчётной радостью и всепоглощающей любовью к окружающему. Альтруистические размышления не давали покоя, бередя разум на поиски новых идей в полёте вспыхнувшего благородства…
Возможно, это и являлось чистой правдой, то, что происходило когда-то давным-давно, но доподлинно никто ничего не знал, даже сам Рассел. Он закрыл глаза и позволил прошлому отойти в сторону; кто-то уже долгое время стучал в двери, наконец хлипкая задвижка поддалась, и электрический свет осветил зал.
— Кристина… — мать тревожно оглядела детей. — Что тут у вас происходит? Я слышала крики… Я тебя спрашиваю. Говори! — она схватила двенадцатилетнюю девочку за плечи и резко встряхнула.
— Отпусти её, — семилетний Рассел спокойно посмотрел в сторону вошедшей, но как будто мимо. — Мы просто играли. Ничего страшного.
Усмешка искривила его тонкие губы.
Женщина, словно обжёгшись, отдернула руку от дочери, и та быстро спряталась за спину своего брата. Иногда, а теперь это случалось всё чаще и чаще, сын пугал мать; и его поза — воплощение смирения и раскаяния, — но глаза… в них чувствовалось неприкрытая угроза.
Элизабет Камерон взглянула на Каина и тот, сжавшись, попятился назад: — Я тут не при чем, я ничего не видел…
— Заткнись! — тихо пригрозил Рассел.
— Ах ты, дрянной мальчишка, — женщина вконец вышла из себя и, устыдившись мимолётного страха перед малолетним сыном, перекинула Рассела через колено. — Я тебе покажу! Я тебе покажу! — повторяла она, и её рука поднималась и резко опускалась вниз.
Закричала Кристина.
Миссис Камерон, будто очнувшись, устало выпустила отчаянно брыкающегося ребёнка на пол. На какую-то долю секунды её глаза встретились с глазами Рассела, и она, невольно содрогнувшись, убежала к себе в спальню. Села на кровать с ногами, обняла себя за плечи. Нервы! Это всё проклятые нервы. С тех пор как умер её муж она совсем одна, и всё валится из рук… И старший сын, он не такой как все дети… Не такой как все дети…
С громким зловещим стуком распахнулась дверь, в комнату ворвался Рассел. Элизабет развернулась и, тоненько вскрикнув, прижала дрожащие ладони к груди. Мальчик медленно приблизился к ней. Улыбнулся. Злобно. С нехорошей ухмылочкой на губах. В его зелёных, ещё по-младенчески ярких глазах полыхнула жгучая ярость. Неожиданно он больно схватил женщину за локоть.
— Я тебя ненавижу! Убирайся!
Она кричала долго, но Рассел не выпускал её руку и заставлял смотреть вперёд, за круг — огненное кольцо образовалось в считанные секунды из ниоткуда, — а потом мальчик толкнул свою мать наружу…
Кристина медленно отворила дверь и вошла в комнату. Вздрогнув, посмотрела на брата: он стоял посредине спальни с плотно закрытыми глазами. Девочка, с внезапно погрустневшим, бледным личиком, приблизилась, остановилась рядом и нерешительно тронула его за плечо.
— Она ушла?
Рассел молча кивнул и внимательно посмотрел на сестру.
Кристина со стоном сползла на пол и, склонив голову, уткнулась подбородком в коленки.
— И что теперь? Ты обо мне с Каином подумал? — она всхлипнула. — Нас теперь, наверное, отправят в приют…
МЕЧТЫ
Ночь, будто тонкая, лёгкая шёлковая занавеска, погасила яркие краски дня и заволокла всё окружающее пространство сумрачным лунным светом. Загадочной торжественностью наполнились улицы города, его многоэтажные здания, маленькие дома и уютные ухоженные скверики. Воцарилась та необыкновенная, сказочная тишина, что приходит лишь в предвкушении долгожданного праздника или чуда. Задиристый ветер, бушевавший днём, успокоился и теперь лениво перешёптывался в кронах деревьев, срывая с них редкие листы. Опадая, они лёгкими тенями скользили в танце медленно умирающей осени и с неуловимым для человеческого уха шорохом ложились на холодную землю.
Затишье природы, воздух, насыщенный ароматами увядающих цветов, переполняли всё существо печалью и свежестью, навевая особую горечь воспоминаний, смешанных с яркими всполохами солнечного света и улыбок, безграничного, безудержного смеха и веселья. Молчаливая собеседница-луна понимающе кивала и лукаво подмигивала. Её прозрачный, молочный диск, как серебряный оттиск на небе, плыл в ярком золочёном ореоле в окружении белоснежных облаков. На какое-то время скрываясь за дымчатой завесой, он вновь вспыхивал приветливым чистым светом.
И всё казалось волшебным и фантастическим в это тёмное время суток. Собственные мысли завораживали благородством и размахом. Жизнь ощущалась цельной, подвластной какой-то очень важной задаче, а потому необыкновенно интригующей и прекрасной. Секунды — наполнены безотчётной радостью и всепоглощающей любовью к окружающему. Альтруистические размышления не давали покоя, бередя разум на поиски новых идей в полёте вспыхнувшего благородства…
Страница 11 из 20
