День подходил к концу, чуть ли не единственный тёплый и светлый день посреди пасмурного сентября. По пролегавшей среди полей пыльной дороге крестьяне вереницей возвращались с работ: кто-то ступал тяжело, согнув усталую спину, кто-то напротив шёл легко и весело, балагуря с друзьями. Из дверей и окон потянулись запахи ужина.
Добавить в моё избранное
69 мин, 53 сек 8351
Видимо заметив, как внимательно сестра следит за приведением в порядок карманной артиллерии, охотник сказал:
— Если думаешь, что это утомительно, ты ошибаешься. Мне даже нравится, — он ласково провёл рукой по дулу самого длинного пистолета. — В каждой такой вещице скрыты годы поиска и оттачивания мастерства. Самые разные люди десятилетиями улучшали то пружину курка, то производство стволов, то ещё что-нибудь. А другие в это время экспериментировали с составом пороха, изобретали его гранулирование, новую конструкцию замка… Так что ещё более достойно быть ответом людей силам ночи?
Закончив с подготовкой, Теодор достал предусмотрительно захваченный в дорогу томик и преспокойно уселся читать. Это было сочинение Сервантеса, рекомендованное ему одним испанским солдатом ещё когда оно только-только вышло в свет. Книгу эту охотник прочёл уже дважды, а теперь начал в третий раз, движимый смутным подозрением, что в ближайшие столетия ничего более великого написано не будет. В первый раз «Дон Кихот» казался ему забавным, во второй — грустным, а теперь — и тем, и другим вместе, отчего и смех, и печаль многократно усиливались.
Образ безумного идальго казался Теодору странно близким к профессии охотников на нечисть. Ветряные мельницы напоминали ему о сожжённых женщинах, которые на самом деле вовсе не были ведьмами, а стадо баранов — о людях, которых ошибочно принимали за одержимых дьяволом, хотя на самом деле они были припадочными больными. Впрочем, конечно же, подобную слепоту допускали в основном тёмные крестьяне и церковники, а не Моргенштерн. Смешно сказать — даже зловещая Инквизиция боролась против простонародного суеверия в этих вопросах, но ничего не могла поделать, тем более, что протестанты наоборот потворствовали процессам о колдовстве.
Мелисса тем временем сидела у окна, закутавшись от холода в дорожный плащ. Она слушала каждый звук за окном, и всё ждала, что дверь вот-вот распахнётся перед тем, кто пришёл к ним из сердца тьмы. Несколько раз девушка даже готова была поклясться, что слышит шаги рядом с домом, но потом всё опять утихало. Поэтому её шпага лежала на столе, извлечённая из ножен, и пламя масляного фонаря колыхало отражение на отполированной стали.
Девушка помнила простую истину: силы Зла многократно сильнее любого смертного, который решил бросить им вызов. Ночь принадлежала не людям и была временем, когда следовало крепче запирать двери и молиться богу со всеми святыми. Поэтому сейчас, когда в щели за ставнями было видно, что ещё не рассвело, Мелиссе казалось, что кто-то внимательно наблюдает за хижиной лесника. Она обычно очень чётко ощущала присутствие Зла, поэтому не приходилось сомневаться и на этот раз: оно бродит поблизости.
Ещё в начале ночи Теодор заварил в котелке какую-то странную жидкость, коричневую на вид, приятную на запах и мерзкую на вкус — по его словам, её очень любили в захваченном Константинополе. Выпив её, Мелисса избавилась от сонливости, но само ожидание быстро надоело молодой охотнице. Раз за разом открывала она висевшие на шее часы-медальон — но единственная часовая стрелка, видимо, спала, поскольку, казалось, почти не двигалась. Впрочем, девушка давно знала, что часы ходят довольно неточно и их можно скорее считать украшением, чем полезной вещью. Наконец, чтобы скоротать время, она взяла тетрадь со сделанным во время обучения конспектом и начала перечитывать главу об оборотнях: описание их возможностей, слабостей, повадок и способов их уничтожения.
Старший Морниванд периодически поглядывал на сестру поверх книжки, и, конечно, понимал, что она испытывала страх, но помочь ничем не мог. На первой «охоте» каждый должен сам перебороть свою слабость, даже если приходится ждать мучительно долго. Теодору в своё время было легче: война притупила его способность пугаться чего бы то ни было. Там он видел достаточно ужасающих сцен — и последствия артиллерийского огня, и рукопашную резню, и забитый ранеными госпиталь, и то, как солдаты разбредались по деревням, грабя, насилуя и убивая — классическая триада действий. То, что мог вытворить какой-нибудь вампир, мягко говоря, не дотягивало до того, что способен сделать с себе подобными человек.
Писатели-гуманисты на все лады повторяют, что войны начинают мерзавцы-короли и негодяи-генералы, и потому лучше бы им одним решить дракой свои разногласия и не ввязывать в эту затею простых людей. Морниванд давно понял, что на самом деле всё не так — рядовые солдаты чаще всего не лучше и не хуже тех, кто ими командует. Людская масса всегда однородна, в каком месте ни бери пробы: это толика святых, толика зверей в человечьем обличьи, а остальные — просто серость.
И всё же, в армии Теодору жилось неплохо. Он принимал заведённый там порядок и даже находил в нём положительные стороны. Сначала им двигало желание послужить родной стране, затем — выслужиться, а потом — просто привычка к такому образу жизни, тяга снова и снова погружаться в безумие кавалерийских атак и следовавших за ними рубок.
— Если думаешь, что это утомительно, ты ошибаешься. Мне даже нравится, — он ласково провёл рукой по дулу самого длинного пистолета. — В каждой такой вещице скрыты годы поиска и оттачивания мастерства. Самые разные люди десятилетиями улучшали то пружину курка, то производство стволов, то ещё что-нибудь. А другие в это время экспериментировали с составом пороха, изобретали его гранулирование, новую конструкцию замка… Так что ещё более достойно быть ответом людей силам ночи?
Закончив с подготовкой, Теодор достал предусмотрительно захваченный в дорогу томик и преспокойно уселся читать. Это было сочинение Сервантеса, рекомендованное ему одним испанским солдатом ещё когда оно только-только вышло в свет. Книгу эту охотник прочёл уже дважды, а теперь начал в третий раз, движимый смутным подозрением, что в ближайшие столетия ничего более великого написано не будет. В первый раз «Дон Кихот» казался ему забавным, во второй — грустным, а теперь — и тем, и другим вместе, отчего и смех, и печаль многократно усиливались.
Образ безумного идальго казался Теодору странно близким к профессии охотников на нечисть. Ветряные мельницы напоминали ему о сожжённых женщинах, которые на самом деле вовсе не были ведьмами, а стадо баранов — о людях, которых ошибочно принимали за одержимых дьяволом, хотя на самом деле они были припадочными больными. Впрочем, конечно же, подобную слепоту допускали в основном тёмные крестьяне и церковники, а не Моргенштерн. Смешно сказать — даже зловещая Инквизиция боролась против простонародного суеверия в этих вопросах, но ничего не могла поделать, тем более, что протестанты наоборот потворствовали процессам о колдовстве.
Мелисса тем временем сидела у окна, закутавшись от холода в дорожный плащ. Она слушала каждый звук за окном, и всё ждала, что дверь вот-вот распахнётся перед тем, кто пришёл к ним из сердца тьмы. Несколько раз девушка даже готова была поклясться, что слышит шаги рядом с домом, но потом всё опять утихало. Поэтому её шпага лежала на столе, извлечённая из ножен, и пламя масляного фонаря колыхало отражение на отполированной стали.
Девушка помнила простую истину: силы Зла многократно сильнее любого смертного, который решил бросить им вызов. Ночь принадлежала не людям и была временем, когда следовало крепче запирать двери и молиться богу со всеми святыми. Поэтому сейчас, когда в щели за ставнями было видно, что ещё не рассвело, Мелиссе казалось, что кто-то внимательно наблюдает за хижиной лесника. Она обычно очень чётко ощущала присутствие Зла, поэтому не приходилось сомневаться и на этот раз: оно бродит поблизости.
Ещё в начале ночи Теодор заварил в котелке какую-то странную жидкость, коричневую на вид, приятную на запах и мерзкую на вкус — по его словам, её очень любили в захваченном Константинополе. Выпив её, Мелисса избавилась от сонливости, но само ожидание быстро надоело молодой охотнице. Раз за разом открывала она висевшие на шее часы-медальон — но единственная часовая стрелка, видимо, спала, поскольку, казалось, почти не двигалась. Впрочем, девушка давно знала, что часы ходят довольно неточно и их можно скорее считать украшением, чем полезной вещью. Наконец, чтобы скоротать время, она взяла тетрадь со сделанным во время обучения конспектом и начала перечитывать главу об оборотнях: описание их возможностей, слабостей, повадок и способов их уничтожения.
Старший Морниванд периодически поглядывал на сестру поверх книжки, и, конечно, понимал, что она испытывала страх, но помочь ничем не мог. На первой «охоте» каждый должен сам перебороть свою слабость, даже если приходится ждать мучительно долго. Теодору в своё время было легче: война притупила его способность пугаться чего бы то ни было. Там он видел достаточно ужасающих сцен — и последствия артиллерийского огня, и рукопашную резню, и забитый ранеными госпиталь, и то, как солдаты разбредались по деревням, грабя, насилуя и убивая — классическая триада действий. То, что мог вытворить какой-нибудь вампир, мягко говоря, не дотягивало до того, что способен сделать с себе подобными человек.
Писатели-гуманисты на все лады повторяют, что войны начинают мерзавцы-короли и негодяи-генералы, и потому лучше бы им одним решить дракой свои разногласия и не ввязывать в эту затею простых людей. Морниванд давно понял, что на самом деле всё не так — рядовые солдаты чаще всего не лучше и не хуже тех, кто ими командует. Людская масса всегда однородна, в каком месте ни бери пробы: это толика святых, толика зверей в человечьем обличьи, а остальные — просто серость.
И всё же, в армии Теодору жилось неплохо. Он принимал заведённый там порядок и даже находил в нём положительные стороны. Сначала им двигало желание послужить родной стране, затем — выслужиться, а потом — просто привычка к такому образу жизни, тяга снова и снова погружаться в безумие кавалерийских атак и следовавших за ними рубок.
Страница 12 из 20
