День подходил к концу, чуть ли не единственный тёплый и светлый день посреди пасмурного сентября. По пролегавшей среди полей пыльной дороге крестьяне вереницей возвращались с работ: кто-то ступал тяжело, согнув усталую спину, кто-то напротив шёл легко и весело, балагуря с друзьями. Из дверей и окон потянулись запахи ужина.
Добавить в моё избранное
69 мин, 53 сек 8352
Не один он был таким — даже ветераны больше сожалели о том, что не могут участвовать в новых кампаниях, а не о потере руки или ноги, с которыми был связан выход в отставку.
Зачем же Морниванд бросил эту вольную пьяную жизнь в рейтарском седле? Этого он и сам не мог сказать, хотя ответ искал нередко. Герман Урс упрекал его: охотник на нечисть должен точно знать, за что бьётся, должен иметь факел идеи или маяк надежды, который бы выводил его из тяжких передряг. Кто-то пришёл в Моргенштерн ради мести. Кто-то из учёного интереса. Кто-то в силу искренней веры в бога и необходимость борьбы с его врагами, как, например, Мелисса.
Да, Герман говорил, что она действительно верит. Это редкий дар, который легко потерять, но почти невозможно обрести снова. Это самый прочный панцирь, какой только может надеть душа — она станет в нём неповоротливой и ограниченной в движениях, но всё же это защитный панцирь (хотя к некоторым людям подойдёт сравнение с шорами пугливых лошадей). С истинной верой можно и вправду идти на нечисть с одной только освящённой шпагой — и она рассечёт самую крепкую плоть слуг ночи. С истинной верой можно одной лишь молитвой отогнать призрака или сбросить заклинание вампира.
Вот только казалось охотнику, что идёт эта огромная сила, скорее всего, не от какого-нибудь высшего существа, а от самого человека. Не раз видел Теодор: неважно, в кого верит фанатик — в Иисуса, Яхве, Аллаха или языческих богов. Главное искренность. Но как, зная это, искренне читать молитвы?
Морниванд, всё же, читал. Слова, освящённые поколениями верящих людей, были действенны, даже когда слетали с запёкшихся губ безбожника. Так же, как надёжно отправляло нечисть в ад оружие, которым до этого защищал свою жизнь человек с истинной горячей верой. Это была «заёмная», чужая святость — но, к счастью, её было достаточно, иначе бы давно исчез Моргенштерн, ведь с каждым столетием всё больше людей верят не в Господа, а в богомерзкую науку и собственные силы.
Потому и можно увидеть в руках у охотников древнее оружие: мечи, знавшие пекло крестовых походов, или аркебузы, сделанные чуть ли не столетие назад. Потому и помогал Теодору Морниванду его арсенал пистолетов, доставшийся по завещанию Реми ле Боссюэна, сначала яростного преследователя гугенотов, а затем — оборотней. Не было нужды даже отливать серебряные пули, обычный свинец из этих стволов разил насмерть кого угодно.
Он полностью полагался на пистолеты — никогда не имел особенных талантов в области фехтования, никогда не был достаточно хорошо ловок и вынослив. Поэтому неудивительно, что огнестрельное оружие больше подошло Теодору: оно требовало меньше умения, чем холодное оружие — потому что уже несло в себе мастерство оружейника. Учитывая, какие именно это были пистолеты, выходило забавно. Заёмная вера и заёмное мастерство…
Охотник очнулся от размышлений и заметил, что щели между досками ставней заметно посветлели. Так и есть, лес наливался утренним туманом. Теодор закрыл книгу и встал. Надел поверх куртки кольчугу, затем застегнул на шее стальной горжет. Разбудил Мелиссу (она всё же заснула сидя за столом). Надел через голову перевязь с пистолетами, заткнул ещё три штуки за пояс. Из холодного оружия у него был только катцбальгер — короткий широкий меч, надёжное средство для рубки тех, кому посчастливилось подойти слишком близко. Он редко покидал ножны: Теодор был достаточно опытным пистольером.
Закончив со своим оружием, охотник оглядел экипировку сестры: всё в порядке. Затем он собрал свои волосы в хвост и перевязал их лентой, накинул плащ и одел шляпу.
— Actiones nostras, quaesumus Domine, aspirando praeveni et adiuvando prosequere: ut cuncta nosta oratio et operatio a te semper incipiat et per ta coepta finiatur. Per Christum Dominum nostrum. Amen, — пробормотал Морниванд обычную молитву перед схваткой.
Брат и сестра синхронно перекрестились. Теодор улыбнулся Мелиссе и открыл дверь.
— Пойдём. «Охота» началась.
Кто знает, отчего эта деревенька была покинутой. Может, во время войны отряд наёмников «погостил». Может, люди вымерли все от чумы или иной заразы. Неважно. Выглядела она всё равно неприятно. В оставленных домах всегда есть что-то пугающее — наверное, такая же неестественность какая заставляет человека бояться оживших мертвецов. Заколоченные или сорванные с петель двери. Чёрные окна. Забытые вещи. Заросшие тропинки. Поодаль, рядом с обширным кладбищем в тени елей, стояла сгоревшая церквушка, над которой каким-то чудом ещё высился обугленный крест.
Грань между призрачным и реальным миром здесь была настолько тонкой, что, казалось, будто внутри этих мёртвых домов кто-то есть, и если подойти поближе, то будет слышен скрип половиц, шелест одежды, кашель и негромкие разговоры.
Только в одном доме горел свет. Прислонившись к стволу дерева, Теодор наблюдал за тем домом уже примерно полчаса — никакого движения ни внутри, ни снаружи, только сумерки вокруг блёкли, меняя оттенки серого.
Зачем же Морниванд бросил эту вольную пьяную жизнь в рейтарском седле? Этого он и сам не мог сказать, хотя ответ искал нередко. Герман Урс упрекал его: охотник на нечисть должен точно знать, за что бьётся, должен иметь факел идеи или маяк надежды, который бы выводил его из тяжких передряг. Кто-то пришёл в Моргенштерн ради мести. Кто-то из учёного интереса. Кто-то в силу искренней веры в бога и необходимость борьбы с его врагами, как, например, Мелисса.
Да, Герман говорил, что она действительно верит. Это редкий дар, который легко потерять, но почти невозможно обрести снова. Это самый прочный панцирь, какой только может надеть душа — она станет в нём неповоротливой и ограниченной в движениях, но всё же это защитный панцирь (хотя к некоторым людям подойдёт сравнение с шорами пугливых лошадей). С истинной верой можно и вправду идти на нечисть с одной только освящённой шпагой — и она рассечёт самую крепкую плоть слуг ночи. С истинной верой можно одной лишь молитвой отогнать призрака или сбросить заклинание вампира.
Вот только казалось охотнику, что идёт эта огромная сила, скорее всего, не от какого-нибудь высшего существа, а от самого человека. Не раз видел Теодор: неважно, в кого верит фанатик — в Иисуса, Яхве, Аллаха или языческих богов. Главное искренность. Но как, зная это, искренне читать молитвы?
Морниванд, всё же, читал. Слова, освящённые поколениями верящих людей, были действенны, даже когда слетали с запёкшихся губ безбожника. Так же, как надёжно отправляло нечисть в ад оружие, которым до этого защищал свою жизнь человек с истинной горячей верой. Это была «заёмная», чужая святость — но, к счастью, её было достаточно, иначе бы давно исчез Моргенштерн, ведь с каждым столетием всё больше людей верят не в Господа, а в богомерзкую науку и собственные силы.
Потому и можно увидеть в руках у охотников древнее оружие: мечи, знавшие пекло крестовых походов, или аркебузы, сделанные чуть ли не столетие назад. Потому и помогал Теодору Морниванду его арсенал пистолетов, доставшийся по завещанию Реми ле Боссюэна, сначала яростного преследователя гугенотов, а затем — оборотней. Не было нужды даже отливать серебряные пули, обычный свинец из этих стволов разил насмерть кого угодно.
Он полностью полагался на пистолеты — никогда не имел особенных талантов в области фехтования, никогда не был достаточно хорошо ловок и вынослив. Поэтому неудивительно, что огнестрельное оружие больше подошло Теодору: оно требовало меньше умения, чем холодное оружие — потому что уже несло в себе мастерство оружейника. Учитывая, какие именно это были пистолеты, выходило забавно. Заёмная вера и заёмное мастерство…
Охотник очнулся от размышлений и заметил, что щели между досками ставней заметно посветлели. Так и есть, лес наливался утренним туманом. Теодор закрыл книгу и встал. Надел поверх куртки кольчугу, затем застегнул на шее стальной горжет. Разбудил Мелиссу (она всё же заснула сидя за столом). Надел через голову перевязь с пистолетами, заткнул ещё три штуки за пояс. Из холодного оружия у него был только катцбальгер — короткий широкий меч, надёжное средство для рубки тех, кому посчастливилось подойти слишком близко. Он редко покидал ножны: Теодор был достаточно опытным пистольером.
Закончив со своим оружием, охотник оглядел экипировку сестры: всё в порядке. Затем он собрал свои волосы в хвост и перевязал их лентой, накинул плащ и одел шляпу.
— Actiones nostras, quaesumus Domine, aspirando praeveni et adiuvando prosequere: ut cuncta nosta oratio et operatio a te semper incipiat et per ta coepta finiatur. Per Christum Dominum nostrum. Amen, — пробормотал Морниванд обычную молитву перед схваткой.
Брат и сестра синхронно перекрестились. Теодор улыбнулся Мелиссе и открыл дверь.
— Пойдём. «Охота» началась.
Кто знает, отчего эта деревенька была покинутой. Может, во время войны отряд наёмников «погостил». Может, люди вымерли все от чумы или иной заразы. Неважно. Выглядела она всё равно неприятно. В оставленных домах всегда есть что-то пугающее — наверное, такая же неестественность какая заставляет человека бояться оживших мертвецов. Заколоченные или сорванные с петель двери. Чёрные окна. Забытые вещи. Заросшие тропинки. Поодаль, рядом с обширным кладбищем в тени елей, стояла сгоревшая церквушка, над которой каким-то чудом ещё высился обугленный крест.
Грань между призрачным и реальным миром здесь была настолько тонкой, что, казалось, будто внутри этих мёртвых домов кто-то есть, и если подойти поближе, то будет слышен скрип половиц, шелест одежды, кашель и негромкие разговоры.
Только в одном доме горел свет. Прислонившись к стволу дерева, Теодор наблюдал за тем домом уже примерно полчаса — никакого движения ни внутри, ни снаружи, только сумерки вокруг блёкли, меняя оттенки серого.
Страница 13 из 20
