День подходил к концу, чуть ли не единственный тёплый и светлый день посреди пасмурного сентября. По пролегавшей среди полей пыльной дороге крестьяне вереницей возвращались с работ: кто-то ступал тяжело, согнув усталую спину, кто-то напротив шёл легко и весело, балагуря с друзьями. Из дверей и окон потянулись запахи ужина.
Добавить в моё избранное
69 мин, 53 сек 8357
— Я пришёл за вами, потому что вы уже мертвы. Вы погубили свои души в тот самый миг, когда стали чудовищами, противными взору Божьему. А я лишь принёс ваши пули, — и всё же он опустил руку с пистолетом. — Кстати, а как получилось, что ты тоже стала такой, как Гюнтер?
— Он хотел уйти из города один… Но я не могла его отпустить. Иначе что дальше, жить без него? Я люблю Гюнтера. Слишком сильно, чтобы расстаться. И потому он укусил меня — ведь тот, кого кусает оборотень, тоже становится таким.
— Укус оборотня не может сделать оборотнем. Это всего лишь глупое поверье, — возразил Теодор, холодея внутри.
«Мелисса, — пронеслось в голове охотника. — Она же укушена. Неужели это ещё одно свойство, отличающее этих чудовищ от настоящих оборотней»…
— А как тогда я получила способность обращаться в зверя? Только так. Я сама попросила Гюнтера об этом, хотела ничем не отличаться от него. Так и ему стало легче, он больше не чувствовал себя одиноким, — в её голосе сейчас было столько нежности, столько заботы…
Любовь нацелена только на одного человека, и в высшей своей степени может сделать человека таким же слепым и глухим ко всем остальным, как и крайний эгоизм; тогда она даёт любящему универсальное оправдание любых преступлений. «Если бы сейчас её дорогой Гюнтер рвал когтями ребёнка, а я попытался его остановить, она бы вцепилась мне в глотку», — подумал Теодор, рассматривая лицо Жанны. Она была действительно красива; он не раз видел, как из-за таких женщин мужчины теряли головы, причём нередко — в буквальном смысле слова.
Он снова поднял пистолет и прицелился ей в сердце.
— Все бюргеры одинаковы. Их волнует только своё счастье, спокойствие своего замкнутого мирка. Они отвратительны мне — со своими ничтожными душонками, со своей ограниченностью и примитивным разумом. А такие, как вы с Гюнтером, мне отвратительны вдвойне.
Любой охотник должен иметь причину, по которой он уничтожает нечисть. Теодор Морниванд таковой не имел. Но каждого отдельного врага он ненавидел по-своему. Гюнтера — за его жалкую зависть, Жанну — потому, что терпеть не мог женщин, которые любят своих мужей, не взирая на то, какими негодяями и подлецами те являются.
— Неужели ты сможешь выстрелить в беззащитную женщину? — спросила она, и прекрасные глаза её немного расширились, изображая удивление. — Какой же ты мужчина после этого?
— Ты не женщина. Ты не человек. И во имя Господа нашего я отправлю тебя в Ад.
— Мы не монстры. Отпусти нас, — сказала она. — Мы не хотим причинять зла людям.
«Наконец-то в её голосе появилась мольба, — с удовлетворением подумал охотник. — Все вы, звери, одинаковы. Когда вас прижимают к стенке, вы униженно просите пощадить вас. Потому что каждый зверь труслив, и когда чувствует превосходящую силу, то готов как угодно перед ней пресмыкаться. Одинокие волки, чёрт бы вас побрал».
— Видите ли, я не могу оставить вас в покое. Это повредит моей мечте.
— Какой мечте?
— Снискать репутацию охотника, от которого ни один ублюдочный монстр живым не ушёл.
Прозвучал негромкий, шипящий выстрел. Пуля словно припечатала женщину к стволу дерева. Потом, не издав ни звука, жена Гюнтера рухнула на колени. Поднесла руку к новой ране и ощупала её. Морниванд снял с перевязи другой пистолет. Взвёл курок и не сходя с места влепил чересчур живучему чудовищу вторую пулю — в лоб. На этот раз всё точно было кончено. Правда, не так опрятно.
Охотник перекрестился дымящимся пистолетом и прочитал молитву об упокоении души убитой:
— Quaesumus, Domine, pro tua pietate miserere animae famulae tuae, et a contagiis mortalitatis exutam, in aeternae salvationis partem restitue. Per Christum Dominum nostrum. Amen.
Теперь души его друзей, погибших от рук Гюнтера Вайса, могли немного успокоиться.
Поплутав по лесу, Теодор нашёл место схватки Мелиссы и Гюнтера. Золотых дел мастер лежал навзничь, нелепо раскинув руки и ноги. Ещё бы по паре конечностей — и он был бы точь-в-точь как «витрувианский человек». «Vetruvio architetto mette nelle sue opera d» architettura che le misure dell«omo»… — невольно вспомнил охотник фразу под соответствующим рисунком великого Леонардо; когда-то он перечитал много работ этого учёного, узнав, что именно он изобрёл его любимый колесцовый замок. Картину портила только голова Вайса, разнесённая выстрелом из пистолета.
Не обнаружив рядом тела Мелиссы, Морниванд огляделся в поисках её следов. Неподалёку нашёлся её арбалет со спущенной тетивой. Чуть дальше он увидел валяющийся на земле стальной горжет — тот самый, что он дал сестре в арсенале Монастыря. Охотник взял его в руки и осмотрел: защитное приспособление было в полном порядке, его не содрал оборотень, а расстегнула и сняла сама Мелисса. Видимо, в момент превращения почувствовала удушье.
Вскоре он нашёл и её следы. Здесь Теодор остановился.
— Он хотел уйти из города один… Но я не могла его отпустить. Иначе что дальше, жить без него? Я люблю Гюнтера. Слишком сильно, чтобы расстаться. И потому он укусил меня — ведь тот, кого кусает оборотень, тоже становится таким.
— Укус оборотня не может сделать оборотнем. Это всего лишь глупое поверье, — возразил Теодор, холодея внутри.
«Мелисса, — пронеслось в голове охотника. — Она же укушена. Неужели это ещё одно свойство, отличающее этих чудовищ от настоящих оборотней»…
— А как тогда я получила способность обращаться в зверя? Только так. Я сама попросила Гюнтера об этом, хотела ничем не отличаться от него. Так и ему стало легче, он больше не чувствовал себя одиноким, — в её голосе сейчас было столько нежности, столько заботы…
Любовь нацелена только на одного человека, и в высшей своей степени может сделать человека таким же слепым и глухим ко всем остальным, как и крайний эгоизм; тогда она даёт любящему универсальное оправдание любых преступлений. «Если бы сейчас её дорогой Гюнтер рвал когтями ребёнка, а я попытался его остановить, она бы вцепилась мне в глотку», — подумал Теодор, рассматривая лицо Жанны. Она была действительно красива; он не раз видел, как из-за таких женщин мужчины теряли головы, причём нередко — в буквальном смысле слова.
Он снова поднял пистолет и прицелился ей в сердце.
— Все бюргеры одинаковы. Их волнует только своё счастье, спокойствие своего замкнутого мирка. Они отвратительны мне — со своими ничтожными душонками, со своей ограниченностью и примитивным разумом. А такие, как вы с Гюнтером, мне отвратительны вдвойне.
Любой охотник должен иметь причину, по которой он уничтожает нечисть. Теодор Морниванд таковой не имел. Но каждого отдельного врага он ненавидел по-своему. Гюнтера — за его жалкую зависть, Жанну — потому, что терпеть не мог женщин, которые любят своих мужей, не взирая на то, какими негодяями и подлецами те являются.
— Неужели ты сможешь выстрелить в беззащитную женщину? — спросила она, и прекрасные глаза её немного расширились, изображая удивление. — Какой же ты мужчина после этого?
— Ты не женщина. Ты не человек. И во имя Господа нашего я отправлю тебя в Ад.
— Мы не монстры. Отпусти нас, — сказала она. — Мы не хотим причинять зла людям.
«Наконец-то в её голосе появилась мольба, — с удовлетворением подумал охотник. — Все вы, звери, одинаковы. Когда вас прижимают к стенке, вы униженно просите пощадить вас. Потому что каждый зверь труслив, и когда чувствует превосходящую силу, то готов как угодно перед ней пресмыкаться. Одинокие волки, чёрт бы вас побрал».
— Видите ли, я не могу оставить вас в покое. Это повредит моей мечте.
— Какой мечте?
— Снискать репутацию охотника, от которого ни один ублюдочный монстр живым не ушёл.
Прозвучал негромкий, шипящий выстрел. Пуля словно припечатала женщину к стволу дерева. Потом, не издав ни звука, жена Гюнтера рухнула на колени. Поднесла руку к новой ране и ощупала её. Морниванд снял с перевязи другой пистолет. Взвёл курок и не сходя с места влепил чересчур живучему чудовищу вторую пулю — в лоб. На этот раз всё точно было кончено. Правда, не так опрятно.
Охотник перекрестился дымящимся пистолетом и прочитал молитву об упокоении души убитой:
— Quaesumus, Domine, pro tua pietate miserere animae famulae tuae, et a contagiis mortalitatis exutam, in aeternae salvationis partem restitue. Per Christum Dominum nostrum. Amen.
Теперь души его друзей, погибших от рук Гюнтера Вайса, могли немного успокоиться.
Поплутав по лесу, Теодор нашёл место схватки Мелиссы и Гюнтера. Золотых дел мастер лежал навзничь, нелепо раскинув руки и ноги. Ещё бы по паре конечностей — и он был бы точь-в-точь как «витрувианский человек». «Vetruvio architetto mette nelle sue opera d» architettura che le misure dell«omo»… — невольно вспомнил охотник фразу под соответствующим рисунком великого Леонардо; когда-то он перечитал много работ этого учёного, узнав, что именно он изобрёл его любимый колесцовый замок. Картину портила только голова Вайса, разнесённая выстрелом из пистолета.
Не обнаружив рядом тела Мелиссы, Морниванд огляделся в поисках её следов. Неподалёку нашёлся её арбалет со спущенной тетивой. Чуть дальше он увидел валяющийся на земле стальной горжет — тот самый, что он дал сестре в арсенале Монастыря. Охотник взял его в руки и осмотрел: защитное приспособление было в полном порядке, его не содрал оборотень, а расстегнула и сняла сама Мелисса. Видимо, в момент превращения почувствовала удушье.
Вскоре он нашёл и её следы. Здесь Теодор остановился.
Страница 18 из 20
