В моем положении вспоминать свои вчерашние шутки по поводу яркого полуденного солнца — последнее дело. Но оцените, какова ирония! Еще меньше суток назад я изводился от раздражения по этому поводу, а теперь стою в полной темноте, с дрожащими руками, выключенным телефоном и умоляю себя сделать хоть один спасительный шаг вперед. Надо выбраться отсюда!
Добавить в моё избранное
68 мин, 16 сек 4424
Я глубокого вздохнул, посторонил клоуна и снова вошел в здание Рубери-холла, настроенный на диалог с тем, с чем обычно нормальные люди диалогов не ведут:
— Отлично. Себастьян? Так тебя зовут? — выкрикнул я в потолок. — Я знаю, что ты несчастный молодой человек, страдающий под гнетом родителей. Я знаю, что тебе грозила свадьба, я знаю, что у тебя есть таинственный друг, так? Или это не совсем то, что ты хочешь услышать?
Боковое зрение подало сигнал — сбоку что-то неладно. Я резко повернул голову и уставился в зеркало, которое приметил на входе. Оно больше не было завешенным.
Во второй раз отражение напугало меня еще сильнее. Тем более, что оно больше не было моим.
— Переживешь со мной это унижение?
Молодой человек из зеркала был невзрачен, одет в костюм мышиного цвета, а кроме того, выглядел грустным и таким потасканным, словно только что прополз под всеми кроватями в Рубери-холле. Он заискивающе улыбался, но глаза выдавали плохо скрытое отчаяние. Мне потребовалось не меньше минуты, наверное, чтобы заставить себя говорить.
— Что ты…
— Ну, — он улыбнулся шире и отвел взгляд. Дернул плечом, дернул еще раз. — У моего братишки был день рожденья.
Что бы это могло значить? Что бы мог значить этот набор слов? Я молча ждал продолжения, но он делал чертовски длинные и изматывающие паузы, словно снова переживал свои воспоминания.
— Мне родители дней рожденья никогда не устраивали… Таких уж точно. С клоунами и артистами. Потому что… это все мне на благо, да?
— Что ты хочешь сказать? — попытался ворваться в его монолог я.
— Освободи нас, — коротко попросил он. — Освободи, или оставайся.
— Как этот клоун? — спросил я, все больше убеждаясь, что оказался заперт в особняке с привидением, плененным каким-то неприятным событием. Может быть это его — забитого несчастного юношу — держали в подвале вконец озверевшие родители. Может, он об этом стремится рассказать посетителям, может, он за это мстит всему живому миру.
— Клоун, — Себастьян (а это был именно он) вдруг с отвращением усмехнулся.
— Да? — с нажимом спросил я, все больше волнуясь.
Тут оказалось, что говорю я со своим бледным пучеглазым отражением, а обстановка в Рубери-холле значительно изменилась. Все произошло как-то быстро. Я вдруг обнаружил себя в ярко освещенном помещении, среди свободной от пыли и чехлов мебели, в сером костюме в убийственную полоску. Всюду сновали празднично одетые люди. С улицы, через распахнутую дверь, доносились веселые голоса и визги. Дети хором пели считалку.
Я ошалело пялился вокруг, хотя уже понимал, что пора бы привыкнуть к постоянным переменам в особняке-призраке, тем более, что эта казалась не такой уж и зловещей.
— Ты плохой брат, — услышал я рядом. На меня строго, почти брезгливо смотрела женщина. Та самая женщина, что в истерике кричала на Себастьяна, сжигая его дневник. Было понятно, что а — она принимает меня за сына, и б — ей лучше не перечить, если не хочешь обращать на себя всеобщее внимание, посредством ее воплей. А вид у нее был такой, словно она готова разразиться криками в любой момент, и только чудо ее сдерживает.
«Эй, да она больна!» — подумалось мне вдруг. Истероид типичный! Готова портить жизнь кому угодно! Возможно, она даже сама при этом страдает, но, скорее всего, хорошо себя чувствует только среди скандала. Я это по глазам вижу!
— Пойди и побудь с малышом! — сказала она. — Это его день!
На улице оказалось, что «малышу» совсем не до меня. Десятилетний (если судить по ленте, натянутой между яблонями, с надписью«10 лет пупсику») брат Себастьяна кружил в обществе стайки детей и их родителей, которой руководил клоун.
Я вгляделся не без интереса: чистый, с ровным гримом и еще не растрепанным красным париком. Он улыбался, выделывал стандартные клоунские штуки, чем веселил младшее поколение собравшихся.
«Ах вот оно как!» — удивился я. — Так значит, он еще и участник тех событий!
Я притаился в тени дерева, чтобы быть как можно дальше от этого радужного ада, попутно подмечая, что кругом лето и везде разбросаны атрибуты празднества — игрушки, яркие ленты, лопнувшие шарики. Невольно вспомнилось все то же самое, но уже в сгоревшем осеннем саду. Сердце мое сжалось от плохого предчувствия. Угораздило же меня!
— Мне нужен один доброволец! — воскликнул клоун, и дети запрыгали с поднятыми руками — вот безумцы!
— Не стой столбом! — меня вдруг толкнули в спину. Сделав несколько шагов перед по инерции, я оглянулся — это была мать Себастьяна. Она больше не выглядела мегерой и кивала на толпу ярких людей. — Иди, поиграй с ними!
Она снова подошла и снова подтолкнула, на этот раз наши передвижения не остались незамеченными.
— О! Вот ты! Да, ты, полосатый суслик! — крикнул клоун мне. Дети счастливо засмеялись. — А ну иди сюда!
— Отлично. Себастьян? Так тебя зовут? — выкрикнул я в потолок. — Я знаю, что ты несчастный молодой человек, страдающий под гнетом родителей. Я знаю, что тебе грозила свадьба, я знаю, что у тебя есть таинственный друг, так? Или это не совсем то, что ты хочешь услышать?
Боковое зрение подало сигнал — сбоку что-то неладно. Я резко повернул голову и уставился в зеркало, которое приметил на входе. Оно больше не было завешенным.
Во второй раз отражение напугало меня еще сильнее. Тем более, что оно больше не было моим.
— Переживешь со мной это унижение?
Молодой человек из зеркала был невзрачен, одет в костюм мышиного цвета, а кроме того, выглядел грустным и таким потасканным, словно только что прополз под всеми кроватями в Рубери-холле. Он заискивающе улыбался, но глаза выдавали плохо скрытое отчаяние. Мне потребовалось не меньше минуты, наверное, чтобы заставить себя говорить.
— Что ты…
— Ну, — он улыбнулся шире и отвел взгляд. Дернул плечом, дернул еще раз. — У моего братишки был день рожденья.
Что бы это могло значить? Что бы мог значить этот набор слов? Я молча ждал продолжения, но он делал чертовски длинные и изматывающие паузы, словно снова переживал свои воспоминания.
— Мне родители дней рожденья никогда не устраивали… Таких уж точно. С клоунами и артистами. Потому что… это все мне на благо, да?
— Что ты хочешь сказать? — попытался ворваться в его монолог я.
— Освободи нас, — коротко попросил он. — Освободи, или оставайся.
— Как этот клоун? — спросил я, все больше убеждаясь, что оказался заперт в особняке с привидением, плененным каким-то неприятным событием. Может быть это его — забитого несчастного юношу — держали в подвале вконец озверевшие родители. Может, он об этом стремится рассказать посетителям, может, он за это мстит всему живому миру.
— Клоун, — Себастьян (а это был именно он) вдруг с отвращением усмехнулся.
— Да? — с нажимом спросил я, все больше волнуясь.
Тут оказалось, что говорю я со своим бледным пучеглазым отражением, а обстановка в Рубери-холле значительно изменилась. Все произошло как-то быстро. Я вдруг обнаружил себя в ярко освещенном помещении, среди свободной от пыли и чехлов мебели, в сером костюме в убийственную полоску. Всюду сновали празднично одетые люди. С улицы, через распахнутую дверь, доносились веселые голоса и визги. Дети хором пели считалку.
Я ошалело пялился вокруг, хотя уже понимал, что пора бы привыкнуть к постоянным переменам в особняке-призраке, тем более, что эта казалась не такой уж и зловещей.
— Ты плохой брат, — услышал я рядом. На меня строго, почти брезгливо смотрела женщина. Та самая женщина, что в истерике кричала на Себастьяна, сжигая его дневник. Было понятно, что а — она принимает меня за сына, и б — ей лучше не перечить, если не хочешь обращать на себя всеобщее внимание, посредством ее воплей. А вид у нее был такой, словно она готова разразиться криками в любой момент, и только чудо ее сдерживает.
«Эй, да она больна!» — подумалось мне вдруг. Истероид типичный! Готова портить жизнь кому угодно! Возможно, она даже сама при этом страдает, но, скорее всего, хорошо себя чувствует только среди скандала. Я это по глазам вижу!
— Пойди и побудь с малышом! — сказала она. — Это его день!
На улице оказалось, что «малышу» совсем не до меня. Десятилетний (если судить по ленте, натянутой между яблонями, с надписью«10 лет пупсику») брат Себастьяна кружил в обществе стайки детей и их родителей, которой руководил клоун.
Я вгляделся не без интереса: чистый, с ровным гримом и еще не растрепанным красным париком. Он улыбался, выделывал стандартные клоунские штуки, чем веселил младшее поколение собравшихся.
«Ах вот оно как!» — удивился я. — Так значит, он еще и участник тех событий!
Я притаился в тени дерева, чтобы быть как можно дальше от этого радужного ада, попутно подмечая, что кругом лето и везде разбросаны атрибуты празднества — игрушки, яркие ленты, лопнувшие шарики. Невольно вспомнилось все то же самое, но уже в сгоревшем осеннем саду. Сердце мое сжалось от плохого предчувствия. Угораздило же меня!
— Мне нужен один доброволец! — воскликнул клоун, и дети запрыгали с поднятыми руками — вот безумцы!
— Не стой столбом! — меня вдруг толкнули в спину. Сделав несколько шагов перед по инерции, я оглянулся — это была мать Себастьяна. Она больше не выглядела мегерой и кивала на толпу ярких людей. — Иди, поиграй с ними!
Она снова подошла и снова подтолкнула, на этот раз наши передвижения не остались незамеченными.
— О! Вот ты! Да, ты, полосатый суслик! — крикнул клоун мне. Дети счастливо засмеялись. — А ну иди сюда!
Страница 10 из 19
