Конец света по-рузацки

Так же проверяла она все оконные шпингалеты, которые и проверять было ни к чему — настолько глухо они были закрашены многими слоями краски. Обойдя первый и второй этаж, мы поднялись выше. Нина Павловна отперла ключами с большой связки входные двери, ведущие с широкой лестничной площадки — они явно были этому дому неродными и поставлены позднее.

— Зачем же проверять тут, Нина Павловна? — попробовала я выразить протест против нелепого занятия.

— Как это — зачем? — с одышкой возразила воспитательница. — Таков порядок!

Но, кажется, ей и самой этот многолетний обычай был уже очень тяжел, и она собиралась переложить его на мои молодые плечи, так что, придётся мне три года теперь греметь по вечерам ключами, проверяя, как старая экономка, все пыльные помещения третьего этажа. И я более не возражала, а покорно следовала за Ниной Павловной, терпеливо заходя в помещения и трогая оконные затворы.

Здесь, наверху, было ещё интереснее, чем внизу. Здесь сохранился нетронутым старинный интерьер дома. Большие и малые комнаты были оборудованы по моде того времени, и, если бы не пыльные серые покрывала, под которыми пряталась мебель и люстры, здесь можно было бы вести аристократические приемы.

Проходя по холодному старинному паркету, я с любопытством поглядывала на завешенные простынями портреты — как только я пойду здесь в следующий раз одна, я обязательно загляну под эти серые покрывала. Мы проходили многочисленными спальнями, где монументально возвышались под пыльными пологами громадные кровати, застеленные потускневшими парчовыми драпировками — обветшалое великолепие канувшего в Лету мира.

Одна из спален оказалась не заперта — Нина Павловна дернула массивную бронзовую ручку с головой льва, и дверь открылась без ключа.

— Вот, непорядок, — проворчала она.

Наверно, сама же и забыла! — подумалось мне, когда я входила за ней следом в помещение, убранное с тяжелой викторианской роскошью, и удивительно мрачное, как все в этом доме.

Нина Павловна направилась к окнам, а я обратила внимание на портрет, с которого упало полотно. И тут мне стало страшно: на портрете был тот самый мальчик, которого я видела во сне! Это не была известная картина Томаса Гейнсборо, портрет выглядел иначе, и мальчик был отнюдь не в голубом, но это был он — его внимательные, уверенные, блестящие глаза и взгляд, которым он как будто бы впивался мне в душу!

На улице уже совсем стемнело, и Нина Павловна у подоконника чиркала спичками, чтобы зажечь свечи, а я никак не могла оторваться от этих глубоких, насмешливых и циничных глаз. Наконец, она зажгла все свечи и направилась с подсвечником к двери, что-то глухо бормоча про себя и шаркая подошвами. Сгорбленная пухлая спина, накрытая тёмной шерстяной шалью, по которой метались тени, и наклоненная голова с волосами пегого цвета — все это выглядело настолько нереалистично среди этой обстановки!

Она направилась к двери, скрипнула створкой, не оборачиваясь, вышла и закрыла дверь с той стороны!

Я онемела. Как в тот раз я лишилась способности двигаться и говорить, и лишь таращилась по сторонам. Как странно! Тут не было совсем темно — с улицы светил все тот же месяц, бледный, слабый и совершенно неестественный. И, как ни удивительно, от него хватало света — широкие белые полосы стелились от двух высоких окон. Эти лунные полотна были резко расчерчены чёрными сетками от оконных решёток. Свет тускло рассеивался по комнате, придавая ей нереалистичный вид. В полной прострации я обвела взглядом стены и тут сердце у меня скакнуло! Мальчик улыбался.

Стена, на которой был портрет, не попадала в полосу прямого света, но слабое отраженное рассеяние создавало в этом месте некую ощутимую глубину пространства, отчего изображение мне показалось отчетливо объемным. Возможно, это создало ту странную игру света и тени, при которой лицо юного аристократа приобрело совершенно живое выражение. Не меняя положения головы, он по-прежнему пристально смотрел на меня, но его гладкие губы раздвинулись и открыли хищную белозубую улыбку — он как будто потешался надо мной. А в следующий миг мальчик повернул лицо и как будто отделился от полотна!

Дальнейшее во мне как будто было стерто, я помню лишь долгий страшный крик, но кто кричал — не знаю. Потом откуда-то взялась Нина Павловна со своим подсвечником, в котором — я это точно помню! — металось пламя. Она что-то говорила мне, трясла меня за плечо.

— Да что ж вы, Ирина Борисовна, остались тут? — растерянно спрашивала она, не замечая, что капает воском мне на одежду. — Я думала, вы за мной идёте!

Как оказалось, я лежала на полу.

Немного позже в тот же вечер мы сидели с Ниной Павловной в большой комнате, приспособленной под учительскую. Тут все стены были завешаны вышивками воспитанниц, и все полки заставлены их поделками. Было в этом месте довольно уютно, хотя пришлось сидеть без электрического света — вот почему Нина Павловна поторопила нас с прогулки.