В 19-хх году я окончила Н-ский государственный педагогический институт и получила диплом, что называется, несвободного образца. То есть мой долг перед государством, в то время дававшем бесплатное высшее образование, выражался в необходимости отработать три года там, куда пошлют. Так молодыми специалистами затыкали дыры вакансий в провинциальных учреждения…
Добавить в моё избранное
67 мин, 29 сек 8975
Опять повреждение на линии.
Сидели мы вдвоем и пили какое-то вино из барских подвалов. Наверно, аристократы, что жили тут до революции, удрали во время переворота и все бросили. И странно, что ничего не разворовали. Вот все воспитательницы и подсели на дармовое угощение. Но вино было просто удивительно прекрасным. Если что-нибудь не произойдёт, я за три года тут сопьюсь, потому что нельзя жить в этом доме и не спиться. Так объяснила мне Нина Павловна, подливая мне из высокой бутылки вино, названия которого я выговорить не могу. Да и она сама его не знала, для неё это было вино «вон из того угла». А директриса любит «вот из этого ящика».
— Я тридцать лет тут живу, — глухо говорила воспитательница, сонно глядя на отблески свечей, мечущиеся по её бокалу. — Как приехала после пединститута, думала, что отработаю три года и уеду. А сама тут и осталась. Сначала выбиралась к маме на каникулы. А потом мама умерла, и комнату её отдали соседям по коммуналке. Осталась я одна. Так и живу тут.
— Да? — пьяно спрашивала я. — А почему?
— А деваться некуда, — поднимала на меня тусклые глаза Нина Павловна.
И ничего более не объясняла, покачивая головой и сонно глядя на бокал. Объяснять, наверно, было нечего — в самом деле, куда тут денешься?
— А почему луна такая? — всё же спрашивала я.
— Луна как луна, — ничему не удивляясь, отвечала Нина Павловна, и щёки её угрожающе наливались краснотой, которая яснее ясного говорила о высоком давлении.
— Нина Павловна, тебе ведь пить нельзя, — говорила я ей, не замечая, что перешла на «ты».
— Я знаю, — коротко отвечала она и допивала последний глоток, чтобы налить себе ещё.
— Что за портрет там на стене? — тупо спросила я.
Воспитательница пожала плечами и грузно поднялась, давая понять, что разговор окончен — завтра нам рано вставать, будить девочек и заниматься делами.
Проходя к себе в комнату, я слышала, как где-то тихо играет музыка — нечто похожее на механический орган. Но не пугалась — это истопник Петрович ночами слушает пение музыкальной шкатулки, найденной в один из рейдов по верхним этажам.
На следующее утро, проснувшись с головной болью и конкретной сухостью во рту, я мрачно решила, что больше сидеть вечерами при свечах в учительской не буду, чтобы не спиться. Нине Павловне оно привычно — тридцать лет практики, а мне тут только три года торчать, потому что никто мою квартиру никаким соседям не отдаст — это наша с мамой кооперативная собственность. Так что, кружка грога на ночь для согреву. Конечно, лучше бы глинтвейн освоить, но для глинтвейна нужны фрукты — яблоки, лимоны. А тут фруктов нет — никто не подвозит.
Весь день я провела в обычных делах, и к полудню тяжесть в голове развеялась. К вечерней прогулке я, однако, вспомнила про вчерашний случай и обратилась к Кате, которая, как обычно отиралась возле меня на прогулке.
— Катя, а что ты вчера такое видела в небе? — осторожно задала я наводящий вопрос.
Но девочка затруднялась на это что-либо ответить — кажется, она не помнила вчерашних событий. Да и не было для неё в этом ничего необыкновенного — просто по обычной её манере она замечталась, глядя в небо. К моему сожалению, я поняла, что ребёнок этот, скорее всего, страдает слабой формой аутизма. Будучи весьма неглупой по природе, они тем не менее, частенько уходила в свои мысли и тогда ни на что не обращала внимания. Наверно, и в тот раз было такое — вот почему она ничего не помнит. Когда же мы пошли с прогулки в дом, я оглянулась, думая увидеть на лишенном звезд небе такой же месяц. Но не было там ничего — одна лишь сплошная низкая облачная пелена, к которой восходили с болот холодные вечерние туманы.
— Послушайте, Ирина Борисовна, — с тяжкой одышкой заговорила Нина Павловна. — Мне сегодня что-то нехорошо. Аритмия какая-то. Могли бы вы одна пройтись по этажам и проверить окна, двери?
Нина Павловна в самом деле выглядела очень нездоровой: обычный багровый румянец сошел с её щёк и уступил место болезненной желтизне. Наверно, сказывается вчерашний перебор с возлияниями. Слишком поздно я поняла, что пожилая воспитательница была законченной тихой алкоголичкой.
Как бы там ни было, после отбоя я взяла ключи, старинный подсвечник с тремя свечами, поскольку снабжение электроэнергией пока не восстановили, и с тайным трепетом отправилась на этажи. Я даже обрадовалась тому, что буду делать это в одиночестве. Во-первых, я хотела ещё раз посмотреть на тот портрет. А во-вторых, намеревалась проверить в других комнатах, куда вчера так и не дошла.
Отправив девочек по спальням, я убедилась, что они закрылись изнутри, я обошла ещё раз тихий, чуть освещённый сквозь высокие решетчатые окна холл. В холодном воздухе рассеивалась тихая, печальная музыка — то развлекался со своей шарманкой неразговорчивый истопник.
Сидели мы вдвоем и пили какое-то вино из барских подвалов. Наверно, аристократы, что жили тут до революции, удрали во время переворота и все бросили. И странно, что ничего не разворовали. Вот все воспитательницы и подсели на дармовое угощение. Но вино было просто удивительно прекрасным. Если что-нибудь не произойдёт, я за три года тут сопьюсь, потому что нельзя жить в этом доме и не спиться. Так объяснила мне Нина Павловна, подливая мне из высокой бутылки вино, названия которого я выговорить не могу. Да и она сама его не знала, для неё это было вино «вон из того угла». А директриса любит «вот из этого ящика».
— Я тридцать лет тут живу, — глухо говорила воспитательница, сонно глядя на отблески свечей, мечущиеся по её бокалу. — Как приехала после пединститута, думала, что отработаю три года и уеду. А сама тут и осталась. Сначала выбиралась к маме на каникулы. А потом мама умерла, и комнату её отдали соседям по коммуналке. Осталась я одна. Так и живу тут.
— Да? — пьяно спрашивала я. — А почему?
— А деваться некуда, — поднимала на меня тусклые глаза Нина Павловна.
И ничего более не объясняла, покачивая головой и сонно глядя на бокал. Объяснять, наверно, было нечего — в самом деле, куда тут денешься?
— А почему луна такая? — всё же спрашивала я.
— Луна как луна, — ничему не удивляясь, отвечала Нина Павловна, и щёки её угрожающе наливались краснотой, которая яснее ясного говорила о высоком давлении.
— Нина Павловна, тебе ведь пить нельзя, — говорила я ей, не замечая, что перешла на «ты».
— Я знаю, — коротко отвечала она и допивала последний глоток, чтобы налить себе ещё.
— Что за портрет там на стене? — тупо спросила я.
Воспитательница пожала плечами и грузно поднялась, давая понять, что разговор окончен — завтра нам рано вставать, будить девочек и заниматься делами.
Проходя к себе в комнату, я слышала, как где-то тихо играет музыка — нечто похожее на механический орган. Но не пугалась — это истопник Петрович ночами слушает пение музыкальной шкатулки, найденной в один из рейдов по верхним этажам.
На следующее утро, проснувшись с головной болью и конкретной сухостью во рту, я мрачно решила, что больше сидеть вечерами при свечах в учительской не буду, чтобы не спиться. Нине Павловне оно привычно — тридцать лет практики, а мне тут только три года торчать, потому что никто мою квартиру никаким соседям не отдаст — это наша с мамой кооперативная собственность. Так что, кружка грога на ночь для согреву. Конечно, лучше бы глинтвейн освоить, но для глинтвейна нужны фрукты — яблоки, лимоны. А тут фруктов нет — никто не подвозит.
Весь день я провела в обычных делах, и к полудню тяжесть в голове развеялась. К вечерней прогулке я, однако, вспомнила про вчерашний случай и обратилась к Кате, которая, как обычно отиралась возле меня на прогулке.
— Катя, а что ты вчера такое видела в небе? — осторожно задала я наводящий вопрос.
Но девочка затруднялась на это что-либо ответить — кажется, она не помнила вчерашних событий. Да и не было для неё в этом ничего необыкновенного — просто по обычной её манере она замечталась, глядя в небо. К моему сожалению, я поняла, что ребёнок этот, скорее всего, страдает слабой формой аутизма. Будучи весьма неглупой по природе, они тем не менее, частенько уходила в свои мысли и тогда ни на что не обращала внимания. Наверно, и в тот раз было такое — вот почему она ничего не помнит. Когда же мы пошли с прогулки в дом, я оглянулась, думая увидеть на лишенном звезд небе такой же месяц. Но не было там ничего — одна лишь сплошная низкая облачная пелена, к которой восходили с болот холодные вечерние туманы.
— Послушайте, Ирина Борисовна, — с тяжкой одышкой заговорила Нина Павловна. — Мне сегодня что-то нехорошо. Аритмия какая-то. Могли бы вы одна пройтись по этажам и проверить окна, двери?
Нина Павловна в самом деле выглядела очень нездоровой: обычный багровый румянец сошел с её щёк и уступил место болезненной желтизне. Наверно, сказывается вчерашний перебор с возлияниями. Слишком поздно я поняла, что пожилая воспитательница была законченной тихой алкоголичкой.
Как бы там ни было, после отбоя я взяла ключи, старинный подсвечник с тремя свечами, поскольку снабжение электроэнергией пока не восстановили, и с тайным трепетом отправилась на этажи. Я даже обрадовалась тому, что буду делать это в одиночестве. Во-первых, я хотела ещё раз посмотреть на тот портрет. А во-вторых, намеревалась проверить в других комнатах, куда вчера так и не дошла.
Отправив девочек по спальням, я убедилась, что они закрылись изнутри, я обошла ещё раз тихий, чуть освещённый сквозь высокие решетчатые окна холл. В холодном воздухе рассеивалась тихая, печальная музыка — то развлекался со своей шарманкой неразговорчивый истопник.
Страница 9 из 18
