Сострадание

Взгляд у нее часто был отсутствующий, чувствовалось, что ее мысли глубоко внутри. Делала она все невпопад, сильно переживала из-за этого, и все больше замыкалась.

Прошло три года после истории с ногой нечестивца, когда мы с Аепрерной встретились около деревни один на один. Был поздний летний вечер. Я был по делам в городе, задержался и возвращался затемно. Вдруг за мной появились огоньки машины. Она догнала меня, и я узнал Аепрерну. Я подозреваю, что она не могла случайно появиться в этом месте и в это время. Она знала, что я поехал в город и поджидала: видимо, болезненная злоба не давала ей покоя.

Некоторое время Аепрерна молча ехала за мной. Но недолго. Должно быть, что-то ударило ей в голову, она взвизгнула, поддала газу и поравнялась со мной. Я тоже добавил скорости, но она снова догнала меня. Некоторое время мы молча ехали рядом. Волосы ее развивались. Профиль у нее был заостренный, чем-то она напоминала птицу. Время от времени она разворачивала ко мне лицо. Глаза сверкали, взгляд был полон ненависти и презрения. Тонкий длинный рот вытянулся в ровную прямую линию.

— Ну что, мамин прыщ? Доволен?! Доволен?! Думаешь, надругался над нами — и всё… Истребил, и будешь счастлив? Думаешь, будешь счастлив? Да этот твой Байзер истребит тебя почище, чем ты нас! От тебя и места мокрого не останется, попомни мои слова, и места мокрого не останется! Памяти о тебе не останется, поганец! Жизнеглот! Думаешь, я прощу тебе когда-нибудь свое убийство? Никогда! Никогда! Никогда!

От этого шквала ненависти я невольно втянул голову в плечи и еще поддал газу. Машина Аепрерны осталась сзади.

— Что, струсил? Морально-оздоровительный лагерь ждет трусов и предателей! Не хочешь ли туда? Знаешь, как там здорово? Там давно зарезервировали для тебя место! Там … там таких как ты трахают в очко! Знаешь, как там морально?! — прокричала Аепрерна.

Голос ее сорвался на визг, она дико захохотала, машина взвыла и промчалась мимо меня. Аепрерна с развевающейся черной шевелюрой была похожа на вырвавшегося на свободу демона.

Я вздохнул с облегчением и затормозил. Пусть уезжает. Ну что я ей сделал? Ведь ничего, совершенно ничего, а не объяснишь! Ну какой я жизнеглот? Какую жизнь я заглотил? И Байзера зачем-то приплела. Я ведь не Спасал ее, не доводил до Байзера. А уж он-то бы ей устроил…

Я лег лицом на панель управления. Холодной ветерок обдувал горящее лицо и струился за ворот. Какая тишина вокруг, какая тишина… Я никогда не обращал внимания на тишину. Всегда какие-то мысли одолевали меня, отвлекали меня от этого вот мира, от тишины. От простоты и спокойствия вокруг. Я жил и не обращал внимания на тишину и спокойствие. Даже не мечтал о них, так привык переживать и волноваться. Страдать. Привык ли? В носу что-то зачесалось и глаза начали щуриться. Надо же… Я поднял глаза кверху, чтобы отвлечься, чтобы слез не было. Но…

Далекие звезды вверху сияли ярко и безжалостно — они были так далеки от всего нашего, так равнодушны. И я заплакал, заплакал горько и тихо, прикрыв лицо руками. О, Великое Равновесие, как это было позорно и сладостно в своем позоре!

Случилось чудо. Я плакал, и весь мир плакал со мной. Ветер ерошил мне волосы и плакал, плакал просто так, за компанию, плакал мелкими влажными каплями, невесть откуда появившимися в воздухе. Плакали листья кустарников на обочине и шелестели что-то слабое и недостойное про непроходящую тоску, про вечные зной со стужей, про отсутствие надежды. Плакали ночные мотыльки, отчаянно рвущиеся к тому, что им недоступно по прихоти рождения, они плакали и бились о стекла, невидимо и безвозвратно пересекающие их жизнь. Где-то над моей головой плакала под звездами невидимая ночная птица. Она кружила и рыдала, потому что вспомнила все — робкую тоску в яйце, гложущий нутро и трусливо скулящий страх за птенцов, печальную тайную силу звезд, с выворачивающим всхлипом гонящую на юг каждую осень… Плакала ночь, плакала с тихими стонами о вечно преследующей заре, об усталости и непроходящей печали. Плакали звезды в своем дальнем изначалии… Плакало само изначалие… Плакал я… Мы все плакали и любили друг друга, мы любили друг друга и знали, что встретились на краткий миг, на краткую передышку в вечном беге, встретились, чтобы тут же расстаться, забывать друг друга и, наконец, забыть…

О, Великое Равновесие, как это было сладостно и как это было недолго…

О, Великое Равновесие, ЧТО ЭТО БЫЛО?!

Я плакал… Я плакал!

Выходит, я — трус и предатель?!

Скорей, скорей, скорей… Я тер рукавами мокрое лицо и дрожал от ужаса. А вдруг кто-то увидел мое падение, весь этот несмываемый позор?! Скорей, скорей отсюда! Я сорвался с места и затормозил только на окраине деревни. Ощупал лицо, одежду. Вроде все в порядке.

Нет, больше никогда, больше никогда, никогда, никогда. Никогда. Никогда! Больше никаких слез, никаких единений с миром, к фигам эту поганую дрянь, больше никогда не поддамся.