Сострадание

Темная злоба поднялась внутри. Мало того, что меня замучил нечестивец, что я из-за него стал слабым, раздражительным, болезненным, чуть было не стал — страшно подумать! — трусом и предателем, так еще какая-то истеричка пристает, обвиняет в том, чего не было! Нет, нужно было мне ее Спасти, просто нужно было, слишком уж я мягкотелый, а это позор, настоящий позор. Ну посмотрим, может быть придется ее Спаса ть.

Но Спасти ее я не успел. Аепрерна стала какой-то вялой, она приходила на Оплевывание одной из последних, глядела куда-то в сторону, и плевала часто не глядя, мимо нечестивца. Байзер сделал ей несколько раз внушение, но она только мелко кивала, обещала исправиться, и все продолжалось как раньше. А однажды она прямо во время оплевывания дико захохотала.

— Ой не могу, не могу, стадо идиотов! У-ха-ха-ха-ха! — заливалась она.

Конечно же весь пафос пошел насмарку, народ всполошился и не знал что делать. А Аепрерна, несмотря на приказы Байзера, развернулась и уехала. Нечестивец тут же воспользовался случаем и улизнул. Говорили, что ему даже за это ничего не было. Какой срам.

Наследующий день стало известно, что приезжал Надзор и Спасением Аепрерны займутся в морально-оздоровительном лагере, и что для успешного Спасения в ближайшие восемь лет ничего узнать о ней будет нельзя, так же как и ей ничего нельзя будет узнавать о деревне.

После того, как забрали Аепрерну, Вальга перестала общаться с кем-либо. Да и не стал бы с ней никто общаться, с опозоренной. Даже родственники не общались с ней прилюдно. Все понимали, что она на волосок от Спасения. Завидев кого-нибудь, она старалась юркнуть в проулок, на оплевываниях становилась сзади всех и заискивающе улыбалась, если встречалась с кем-нибудь взглядом. Лицо у нее стало серым, и каким-то ранне-старческим, голова и руки время от что времени начинали трястись мелкой дрожью.

Она стала походить на нечестивца. И, мне так думается, неспроста. Это был знак, который Великая Справедливость посылала нам, знак о том, что Вальга на краю Гибели, и в ней, как и в нечестивце полно зла. Я поделился своими наблюдениями с мамочкой, но она мне не поверила. Как обычно подняла глаза кверху и покачала головой.

— Ой-ё-ё-ё-ё-ё-ёй… Пилфор, мальчик мой, ты в своем репертуаре… Нечестивец постарел оттого, что скоро его жизнь кончится, ему ведь уже двадцать один, как и тебе, кстати. И скопилось в нем не зло, а яд от мелков. Помирать ему скоро. А Вальга просто болеет от страха, как и Аепрерна. Только она покрепче будет, негодяйка из негодяек. Держится пока, и. мне кажется, потихоньку привыкнет к своему новому положению. А ты бы поменьше думал о всякой ерунде. Так еще додумаешься, что оплевывать бесполезно и никому не нужно! Подумать страшно!

И мамочка зачем-то пощупала мне голову рукой. Вроде как проверила, не заболел ли.

Подумать страшно… А попробуй тут не подумать! Только взглянешь на нечестивца и белый свет в копейку. Бывало, бредет — лицо серое, глаза без выражения, ранние морщины, постукивает своей палкой-ногой, заплеванный, убогий-преубогий. И такое от него что-то ужасное исходит, такое горькое, несчастливое. Как паутина липкая невидимая, в которую попадешь и не выпутаться, пока паук-нечестивец не высосет…

Так мне плохо становилось, так плохо, и никакого просвета — всего один выходной от оплевываний в неделю. А если на этот выходной твое дежурство — должен же хоть кто-то на нечисть плюнуть — так и никакого роздыха целых пару недель. Но я еще ни разу не дежурил. Дежурства начинаются после 20 лет, после совершеннолетия, когда ты способен самостоятельно отвечать за поступки. Но деревня у нас большая, поэтому по графику очередь до меня дойдет примерно, когда мне стукнет двадцать три. Вполне уже достойный возраст для того чтобы возложить на себя ответственность за такое важное дело.

Если только я сумею. Я был так измучен страданием, почти ежедневным. Я ослаб. Я стал бояться, что я и в самом деле трус и предатель — ведь плакал же я, плакал подло, не зная стыда, не зная совести. Конечно же, нужно было самому пойти, и попросить, чтобы меня очистили, сперва смехом, а потом в морально-оздоровительном лагере. Но я не мог, я не мог. Что-то надломилось во мне. Смог бы я стать героем и отдать жизнь, если бы Великое Равновесие и Великая Справедливость потребовали? Смог бы?

Раньше я видел сны очень редко, но теперь они снились почти каждую ночь. Сны были тяжелые, душные, от которых просыпался в поту. Аепрерна с развевающимися волосамия гналась за мной и пыталась достать длинной серой лапкой с тонкими растопыренными пальцами. Она кричала то грозно, то жалобно, но что кричала не понимал я. Не мог понять… Просыпался от удушья, на глаза мои наворачивались слезы… Опять, опять из-за этой Аепрерны я вот-вот, вот-вот мог превратиться в труса и предателя, я ходил по краю!

Иногда в сны пробирался нечестивец. Он и раньше там появлялся, но последнее время не хотел отпускать мою душу, и его уродливая фигура маячила в сновидениях.