По вечерам он выползал из своей хибары и шел пешком в город. Идти нужно было через лес, километров пять. Но я думаю, он не боялся леса…
Добавить в моё избранное
68 мин, 4 сек 6511
Он, как и Аепрерна, зачем-то протягивал ко мне руки и со своим странным потрескивающим выговором тоже пытался сказать что-то важное, что-то невыносимо тяжкое и мучительное, от чего с утра болело сердце. Ну что им всем от меня надо?
Я стал меньше общаться с людьми. Работал я в ремонтной мастерской, но не на приеме, и поэтому в течение дня общался только с нашим маленьким коллективом, и то исключительно по делу. Это и правильно, не стоит тратить рабочее время на пустяки. Так что я просто усердно работал и старался даже и не слушать, кто что говорит. Поэтому на работе мне, пожалуй, было легче всего. Но работать круглосуточно нельзя, да и просто невозможно.
Настоящих друзей, таких, чтоб без них никуда, у меня и раньше не было, но кое с кем из одноклассников я, бывало, болтал или играл в спортивные и развивающие игры. Сейчас мне было с ними неинтересно, даже, пожалуй, постыло. Да, мне было постыло, мир опостылел, и люди раздражали меня. Даже Байзер, которым я так восхищался раньше, стал мне казаться злым опасным стариканом, с которым нужно держать ухо востро.
Конечно же, жениться в таком состоянии я не мог. Ну какая может быть свадьба, если сам себя боишься, если не уверен ни в чем? Если боишься стать трусом и предателем? Пойти посвататься к Вальге, к такой же как я? Так ведь пока еще никто не знает, что я такой же как Вальга, а тут узнают все. Узнают и отвернутся, и я тоже буду очистительно осмеян. Жениться на Вальге и стать трусом и предателем — это примерно одно и тоже. Нет, видимо придется коротать век одному, сносить дурацкие намеки и шутки, на которые так горазды односельчане. Особенно Байзер. Да, особенно Байзер. Байзер…
Тоска поселилась в моем сердце, глухая тоска, которая грызла как голодный зверь. И еще страх. Через год я должен был заступить на воскресное дежурство и оказаться один на один с нечестивцем. Нечестивец стал сниться чаще. Он уже не просто протягивал руки и уныло тянул нечленораздельные звуки, он стал говорить осмысленно, он стал требовать. «Пошли со мной!» — ни много, ни мало. Или просто гнусно смеялся и говорил, что всем трусам и предателям одна дорога — та, по которой ходит он. Но я-то знал, что это не так, я знал, что я просто устал, что мне нужно отдохнуть от страдания, я знал, что это болезнь, гадкая злая болезнь. Но как признаться в этом, если тебя сразу отправят в морально-оздоровительный лагерь? Достаточно было вспомнить как Аепрерна кричала, что я еще узнаю, как там морально и здорово, чтобы ежиться от ужаса. А с другой стороны, остаться один на один с нечестивцем — получить такую порцию страдания, что можно не выдержать и тогда невесть что может случиться, не приведи Великое Равновеси.
Смогу ли я перенести такое, если даже среди праздничных людей я страдал, и страдал не так как другие, страдал неправильно и неправедно! Если я так ослабел, что не могу контролировать свое страдание, что оно захватило все, сожрало всю мою жизнь — сны, явь, друзей, будущую семью, да и просто будущее?
Нет, не смогу, с ужасом говорил я себе. Не смогу, потому что страх вселялся в меня, страх позора, страх предательства. Где-то там, внутри меня. все уже было решено, как будто даже и не мной самим. Я понимал, что если даже буду заставлять себя, убеждать себя, ругать себя — как только дойдет до дела, это самое нечто внутри снова решит все за меня — нагонит такого страху, что я не посмею подойти к нечестивцу. О горе мне, горе, о позор мне, позор…
Как назло мамочка моя умерла примерно за полтора года до рокового дня. «Как же ты один-то будешь», — сказала она пред смертью, держа меня за руку и глядя куда-то в потолок. Умирая, она просила отца не оставлять меня. Полгода после ее смерти я был сам не свой, бесчувствие охватило меня — мне было все равно, меня ничто не волновало — таким сильным было страдание, оно даже почти вытеснило из снов нечестивца. Очнулся я через полгода, когда отец ушел жить к матери Вальги. Вот так вот, сказал мне, что траур окончен, и ему надо жить дальше, а мать Вальги ему нравилась еще до женитьбы. А на матери женился, потому что Вальгина мать за другого замуж вышла. И никаких воспоминаний о просьбе матери. На меня ему, как выяснилось, было наплевать. Теперь какая-то опозоренная Вальга ему была дочерью, а я почти не видел его. Он иногда подъезжал ко мне на оплевываниях, спрашивал, все ли у меня хорошо, думаю, просто чтобы другие не интересовались, почему он не замечает сына, иначе бы он со мной и не поздоровался. Ну что ж, променявший мамочку на кудахчущую несушку, должен довольствоваться обществом Вальги.
Я остался один на один со злом в виде нечестивца и никого со мной не было, никого. Мир был жесток, угрюм и враждебен. Даже в летний солнечный день он таил ежедневные каверзы — начиная с дежурного страдания, к которому нельзя было ни привыкнуть, ни приспособиться, и кончая ехидными улыбками и колкостями односельчан.
Ничего удивительного, что за месяц до роковой даты я практически перестал спать.
Я стал меньше общаться с людьми. Работал я в ремонтной мастерской, но не на приеме, и поэтому в течение дня общался только с нашим маленьким коллективом, и то исключительно по делу. Это и правильно, не стоит тратить рабочее время на пустяки. Так что я просто усердно работал и старался даже и не слушать, кто что говорит. Поэтому на работе мне, пожалуй, было легче всего. Но работать круглосуточно нельзя, да и просто невозможно.
Настоящих друзей, таких, чтоб без них никуда, у меня и раньше не было, но кое с кем из одноклассников я, бывало, болтал или играл в спортивные и развивающие игры. Сейчас мне было с ними неинтересно, даже, пожалуй, постыло. Да, мне было постыло, мир опостылел, и люди раздражали меня. Даже Байзер, которым я так восхищался раньше, стал мне казаться злым опасным стариканом, с которым нужно держать ухо востро.
Конечно же, жениться в таком состоянии я не мог. Ну какая может быть свадьба, если сам себя боишься, если не уверен ни в чем? Если боишься стать трусом и предателем? Пойти посвататься к Вальге, к такой же как я? Так ведь пока еще никто не знает, что я такой же как Вальга, а тут узнают все. Узнают и отвернутся, и я тоже буду очистительно осмеян. Жениться на Вальге и стать трусом и предателем — это примерно одно и тоже. Нет, видимо придется коротать век одному, сносить дурацкие намеки и шутки, на которые так горазды односельчане. Особенно Байзер. Да, особенно Байзер. Байзер…
Тоска поселилась в моем сердце, глухая тоска, которая грызла как голодный зверь. И еще страх. Через год я должен был заступить на воскресное дежурство и оказаться один на один с нечестивцем. Нечестивец стал сниться чаще. Он уже не просто протягивал руки и уныло тянул нечленораздельные звуки, он стал говорить осмысленно, он стал требовать. «Пошли со мной!» — ни много, ни мало. Или просто гнусно смеялся и говорил, что всем трусам и предателям одна дорога — та, по которой ходит он. Но я-то знал, что это не так, я знал, что я просто устал, что мне нужно отдохнуть от страдания, я знал, что это болезнь, гадкая злая болезнь. Но как признаться в этом, если тебя сразу отправят в морально-оздоровительный лагерь? Достаточно было вспомнить как Аепрерна кричала, что я еще узнаю, как там морально и здорово, чтобы ежиться от ужаса. А с другой стороны, остаться один на один с нечестивцем — получить такую порцию страдания, что можно не выдержать и тогда невесть что может случиться, не приведи Великое Равновеси.
Смогу ли я перенести такое, если даже среди праздничных людей я страдал, и страдал не так как другие, страдал неправильно и неправедно! Если я так ослабел, что не могу контролировать свое страдание, что оно захватило все, сожрало всю мою жизнь — сны, явь, друзей, будущую семью, да и просто будущее?
Нет, не смогу, с ужасом говорил я себе. Не смогу, потому что страх вселялся в меня, страх позора, страх предательства. Где-то там, внутри меня. все уже было решено, как будто даже и не мной самим. Я понимал, что если даже буду заставлять себя, убеждать себя, ругать себя — как только дойдет до дела, это самое нечто внутри снова решит все за меня — нагонит такого страху, что я не посмею подойти к нечестивцу. О горе мне, горе, о позор мне, позор…
Как назло мамочка моя умерла примерно за полтора года до рокового дня. «Как же ты один-то будешь», — сказала она пред смертью, держа меня за руку и глядя куда-то в потолок. Умирая, она просила отца не оставлять меня. Полгода после ее смерти я был сам не свой, бесчувствие охватило меня — мне было все равно, меня ничто не волновало — таким сильным было страдание, оно даже почти вытеснило из снов нечестивца. Очнулся я через полгода, когда отец ушел жить к матери Вальги. Вот так вот, сказал мне, что траур окончен, и ему надо жить дальше, а мать Вальги ему нравилась еще до женитьбы. А на матери женился, потому что Вальгина мать за другого замуж вышла. И никаких воспоминаний о просьбе матери. На меня ему, как выяснилось, было наплевать. Теперь какая-то опозоренная Вальга ему была дочерью, а я почти не видел его. Он иногда подъезжал ко мне на оплевываниях, спрашивал, все ли у меня хорошо, думаю, просто чтобы другие не интересовались, почему он не замечает сына, иначе бы он со мной и не поздоровался. Ну что ж, променявший мамочку на кудахчущую несушку, должен довольствоваться обществом Вальги.
Я остался один на один со злом в виде нечестивца и никого со мной не было, никого. Мир был жесток, угрюм и враждебен. Даже в летний солнечный день он таил ежедневные каверзы — начиная с дежурного страдания, к которому нельзя было ни привыкнуть, ни приспособиться, и кончая ехидными улыбками и колкостями односельчан.
Ничего удивительного, что за месяц до роковой даты я практически перестал спать.
Страница 12 из 18
