Лес расступился и тропинка, совершив последний изгиб, вывела их к пляжу. Вместо хвойных игл под ногами шуршал теперь рассыпчатый рыжий песок.
Добавить в моё избранное
57 мин, 39 сек 13898
— Будете? — Хорни кивнул на «след яхты». — Типа слегка простимулироваться?
— Предпочитаю натуральные стимуляторы, — с бесстыжей улыбкой заявила Спицына.
Хорни хихикнул:
— Хоть выпейте что ли?
— А это легко.
В районе Бруклина нашлась пара чистых стаканов. Я подхватил «чивас регал», плеснул себе и Спицыной. Она сделала хороший глоток, облизнула губы. При этом смотрела на Хорни.
Тот блаженно откинулся на спинку кресла, шмыгая носом:
— А она ничего, — сказал он, адресуясь ко мне.
— Да и ты вроде тоже, — усмехнулась Спицына.
Я отпил из стакана, непринужденно спросил:
— Твоя барышня когда прибудет?
— Она уже здесь, — раздалось у меня за спиной.
Мы со Спицыной обернулись.
Она стояла под арочной перегородкой между комнатами, облокотившись на стену плечом. В длинном шелковом кимоно, волосы собраны пучком, минимум косметики.
Сильно изменилась со времен нашей последней встречи. Румяна на щеках не справлялись с болезненной, иссиня-пепельной бледностью. Сквозь тонкую, будто бумажную кожу проступали темные дорожки вен.
Хорни нервно хихикнул. Видимо, его догнал порошок. Пробормотал:
— Добро пожаловать в Клуб Красных Черепов, ребята.
Спицына продолжала улыбаться, но я почувствовал ее волнение. Хорни блаженствовал, растекшись по креслу.
Что-то неправильное было в происходящем. Что-то, не учтенное нами заранее.
— Знала, что ты найдешь меня, — сказала бледная девушка в кимоно. — И дело тут даже не в тебе. Это, Юра, называется судьба. Здравствуй.
— Здравствуй, Оля, — я разлепил губы. — Давненько не виделись.
— Привет, — сказала Спицына.
Оля улыбнулась сжатыми губами, помахала ей растопыренными пальчиками.
— У тебя, наверное, целая куча вопросов накопилась, да? — спросила Оля у меня.
Я кивнул, не спеша подводя руку к галстуку, поправляя его.
— Куда я подевалась, например? И что это был за рисунок. Ты ведь его видел. Наверняка вломились в мою квартиру?
Я снова кивнул, глядя в ее глаза — бесцветно-серые, будто запыленные. Небрежно расстегнул пуговицу пиджака.
Оля, шелестя кимоно, сделала короткий шаг.
— Про Минца, наверное, захочешь спросить, да? — продолжала она. — Про остальных… Ты ведь не просто так сюда пришел. Не по частному делу?
Она кивнула на Хорни:
— Ты ведь не из-за его тренингов здесь… Кому такая чушь вообще может быть интересна!
Хорни слабо захихикал из кресла.
Я молчал, ждал продолжения.
— Это Дар, — сказала Оля. — Сначала я не поняла… Испугалась. Ты же помнишь, как мне было страшно? Как вы с Минцем успокаивали меня? Долго-долго. Как суетились вокруг все эти лысые докторишки со своими латинизмами, полицейские с сочувственными красными рожами, все эти аналитики со своими кушетками, сиделки и няньки…
— Помню, Оля, помню, — я медленно привставал с дивана.
Спицына краем глаза ухватила мой маневр, запустила руку в свою обшитую бахромой сумку.
— Я думала, что это проклятье, — сказала Оля твердым металлическим голосом. — Но это Дар. Самый настоящий Дар…
Она вскинула вверх ладони, рукава кимоно скользнули, обнажая руки выше локтя.
Моя рука нырнула под полу пиджака, выхватывая из подплечной кобуры девятимиллиметровую «багиру».
Фигура Оли, застывшая с раскинутыми руками, с бесстыдно разлетевшимися полами халата, открывшими обнаженную грудь, превратилась в силуэт, наполненный ослепительным светом.
Будто ее тело стало электрической дугой, застывшей ветвистой молнией, распространяющей вокруг ровное сияние. Это сияние теплыми волнами пошло от нее — по стенам, диванам, по шипящему камину, по столику с бутылками, по застывшим фигурам. Охватило Спицыну, сжимающую в вытянутой руке компактный Р-92, по моей руке с пистолетом, которая стала вдруг чужой, деревянной, по развалившемуся в кресле Хорни…
Белое сияние, молочно-теплое, ласковым пухом, нежной ватой забило все органы чувств, остановив время. Все потонуло в нем, все застыло.
В левом ухе шипел, улюлюкал, пронзительно трещал сошедший с ума передатчик.
Низкий гул, многоголосый звон, пришедший вместе с ослепительным сиянием давил на виски, сводил с ума.
Все сложилось одно к одному, этой вспышкой — резким щелчком — бесконечно длинная дорожка домино пришла в движение. Радостно звеня, падая одна на другую, костяшки запустили цепную реакцию. Шаг за шагом, меняя общий узор, выстраивая принципиально новый рисунок.
Бессонные ночи, безумные рисунки, фотографии изуродованных трупов, «филтибук», сливающиеся строчки, треп тысяч «аватаров», багровые щеки Киселева, зеленые глаза Спицыной, белозубая ухмылка Хорни, мерцание перегоревшей лампочки в прихожей, мое отражение в зеркале — тени под глазами, зеленая бледность, оскаленные зубы…
— Предпочитаю натуральные стимуляторы, — с бесстыжей улыбкой заявила Спицына.
Хорни хихикнул:
— Хоть выпейте что ли?
— А это легко.
В районе Бруклина нашлась пара чистых стаканов. Я подхватил «чивас регал», плеснул себе и Спицыной. Она сделала хороший глоток, облизнула губы. При этом смотрела на Хорни.
Тот блаженно откинулся на спинку кресла, шмыгая носом:
— А она ничего, — сказал он, адресуясь ко мне.
— Да и ты вроде тоже, — усмехнулась Спицына.
Я отпил из стакана, непринужденно спросил:
— Твоя барышня когда прибудет?
— Она уже здесь, — раздалось у меня за спиной.
Мы со Спицыной обернулись.
Она стояла под арочной перегородкой между комнатами, облокотившись на стену плечом. В длинном шелковом кимоно, волосы собраны пучком, минимум косметики.
Сильно изменилась со времен нашей последней встречи. Румяна на щеках не справлялись с болезненной, иссиня-пепельной бледностью. Сквозь тонкую, будто бумажную кожу проступали темные дорожки вен.
Хорни нервно хихикнул. Видимо, его догнал порошок. Пробормотал:
— Добро пожаловать в Клуб Красных Черепов, ребята.
Спицына продолжала улыбаться, но я почувствовал ее волнение. Хорни блаженствовал, растекшись по креслу.
Что-то неправильное было в происходящем. Что-то, не учтенное нами заранее.
— Знала, что ты найдешь меня, — сказала бледная девушка в кимоно. — И дело тут даже не в тебе. Это, Юра, называется судьба. Здравствуй.
— Здравствуй, Оля, — я разлепил губы. — Давненько не виделись.
— Привет, — сказала Спицына.
Оля улыбнулась сжатыми губами, помахала ей растопыренными пальчиками.
— У тебя, наверное, целая куча вопросов накопилась, да? — спросила Оля у меня.
Я кивнул, не спеша подводя руку к галстуку, поправляя его.
— Куда я подевалась, например? И что это был за рисунок. Ты ведь его видел. Наверняка вломились в мою квартиру?
Я снова кивнул, глядя в ее глаза — бесцветно-серые, будто запыленные. Небрежно расстегнул пуговицу пиджака.
Оля, шелестя кимоно, сделала короткий шаг.
— Про Минца, наверное, захочешь спросить, да? — продолжала она. — Про остальных… Ты ведь не просто так сюда пришел. Не по частному делу?
Она кивнула на Хорни:
— Ты ведь не из-за его тренингов здесь… Кому такая чушь вообще может быть интересна!
Хорни слабо захихикал из кресла.
Я молчал, ждал продолжения.
— Это Дар, — сказала Оля. — Сначала я не поняла… Испугалась. Ты же помнишь, как мне было страшно? Как вы с Минцем успокаивали меня? Долго-долго. Как суетились вокруг все эти лысые докторишки со своими латинизмами, полицейские с сочувственными красными рожами, все эти аналитики со своими кушетками, сиделки и няньки…
— Помню, Оля, помню, — я медленно привставал с дивана.
Спицына краем глаза ухватила мой маневр, запустила руку в свою обшитую бахромой сумку.
— Я думала, что это проклятье, — сказала Оля твердым металлическим голосом. — Но это Дар. Самый настоящий Дар…
Она вскинула вверх ладони, рукава кимоно скользнули, обнажая руки выше локтя.
Моя рука нырнула под полу пиджака, выхватывая из подплечной кобуры девятимиллиметровую «багиру».
Фигура Оли, застывшая с раскинутыми руками, с бесстыдно разлетевшимися полами халата, открывшими обнаженную грудь, превратилась в силуэт, наполненный ослепительным светом.
Будто ее тело стало электрической дугой, застывшей ветвистой молнией, распространяющей вокруг ровное сияние. Это сияние теплыми волнами пошло от нее — по стенам, диванам, по шипящему камину, по столику с бутылками, по застывшим фигурам. Охватило Спицыну, сжимающую в вытянутой руке компактный Р-92, по моей руке с пистолетом, которая стала вдруг чужой, деревянной, по развалившемуся в кресле Хорни…
Белое сияние, молочно-теплое, ласковым пухом, нежной ватой забило все органы чувств, остановив время. Все потонуло в нем, все застыло.
В левом ухе шипел, улюлюкал, пронзительно трещал сошедший с ума передатчик.
Низкий гул, многоголосый звон, пришедший вместе с ослепительным сиянием давил на виски, сводил с ума.
Все сложилось одно к одному, этой вспышкой — резким щелчком — бесконечно длинная дорожка домино пришла в движение. Радостно звеня, падая одна на другую, костяшки запустили цепную реакцию. Шаг за шагом, меняя общий узор, выстраивая принципиально новый рисунок.
Бессонные ночи, безумные рисунки, фотографии изуродованных трупов, «филтибук», сливающиеся строчки, треп тысяч «аватаров», багровые щеки Киселева, зеленые глаза Спицыной, белозубая ухмылка Хорни, мерцание перегоревшей лампочки в прихожей, мое отражение в зеркале — тени под глазами, зеленая бледность, оскаленные зубы…
Страница 8 из 18
