Лес расступился и тропинка, совершив последний изгиб, вывела их к пляжу. Вместо хвойных игл под ногами шуршал теперь рассыпчатый рыжий песок.
Добавить в моё избранное
57 мин, 39 сек 13899
Так это и происходило, снова и снова. У меня была система покойного Минца, а у Нее появилась своя: болван Хорни, как блесна, подманивал дураков, которые всерьез хотели изменить себя его тренингами. И она действительно меняла их. Отличное прикрытие для утоления ее жажды…
Здесь и сейчас — Оля медленно плыла к Спицыной, мерцая и искрясь, сквозь вязкий молочный туман.
Размытый белый силуэт, но выделяются глаза — переливающиеся блескучей и непроницаемой нефтяной чернотой.
Из ее распахнутого рта струились, нетерпеливо рвались вперед, опережая свою хозяйку, своего носителя, щупальца маслянистой черной жижи, требовательные и жадные. Тянулись к Спицыной, а та стояла, распахнув глаза, не могла пошевелиться, и револьвер в ее руках выглядел детской игрушкой.
Это зрелище завораживало, подавляло волю.
Никто из них не смог его перенести. Она утоляла свою жажду на глазах у этих несчастных дураков, купившихся на «филтибуковские» проповеди Хорни.
Они видели ЭТО и они сходили с ума, шли и писали свои признательные показания. И все это длилось и длилось, растягиваясь во времени и пространстве, а черная слизь жирела, откармливалась внутри нее, набиралась сил.
Это было невероятно трудно — пошевелить пальцем. Понадобились все силы, вся злость, все накопившееся безумие, чтобы осуществить это одно-единственное движение скрюченным указательным пальцем.
Гулкий хлопок выстрела разорвал низкий обморочный гул, прорезал, как нож, убаюкивающее белое сияние…
Я жму на курок.
Пуля входит в ее тело, преодолев незначительное сопротивление, покидает выходное отверстие с брызгами крови.
Ее относит назад, ударяется о стену, падает навзничь, раскидывая голые руки, разметав полы кимоно.
— Первый, первый! — грохочет в левом ухе. — Какого хера пальба, Юра?? Все вперед! Пошли-пошли!
Спицына опускает револьвер, сдувает со лба навощенные рыжие перья. Ее зеленые глаза, подчеркнутые вульгарным макияжем, ошеломленно блестят:
— Что это, черт возьми, было?
Нет сил на ответ. Да я и не уверен в нем.
Я подхожу к Оле. Бледно-серое лицо неподвижно, синие губы закушены. На миг кажется, что в зрачках вновь промелькнуло нечто — черная маслянистая тень… И исчезло. Глаза потускнели, омертвели, стали бессмысленными, рыбьими:
— Забирай меня скорей, — шепчет она. — Увози за сто морей…
И по щеке катится слеза.
Точь-в-точь, как в день нашего знакомства.
Действуя механически, как робот, я вытаскиваю из кармана брюк кожаную книжечку с жетоном:
— Агент Молчанов. Федеральное агентство безопасности информации. Вы имеете право хранить молчание. Все, сказанное вами…
Истошный звериный вопль бьет по ушам.
Я успеваю обернуться, чтобы увидеть оскаленное лицо Хорни, раздутые ноздри в белом порошке, выпяченные глаза… И его глаза — черные, непроницаемо черные, будто бы затянутые блестящей нефтяной пленкой.
Тьма успела сменить хозяина.
Хорни обеими руками заносит надо мной отражающую блики камина статуэтку лорда Вейдера.
Бьет выстрел, Хорни заваливается набок, статуэтка с гулким стуком врезается в паркет.
Спицына, с револьвером наперевес, подбегает к телу, опустившись на одно колено, проверяет пульс на шее.
Я ловлю ее взгляд. Сглотнув, говорю:
— Меткий выстрел.
Что-то жалит меня в бок.
Я оборачиваюсь, вижу растянутые в улыбке синие губы.
Совершенно чуждый, ненужный предмет в моем боку, я вытаскиваю и бросаю его на паркет, следом густо капают яркие винно-красные капли…
— Агент ранен! — доносится откуда-то голос Спицыной. — Агент ранен! Нужна «скорая», срочно!
Через арку скользят черные тени в шлемах, противогазных масках, разгрузках с нашивками «О. В.И. Т.», красные нити лазерных прицелов пересекают комнату…
Вижу Киселева, в рубашке с закатанными рукавами, в бронике с белыми буквами ФАБИН, он что-то кричит, щеки его густо-малиновые, а рот гневно перекошен.
Бегут сосредоточенные парамедики с оранжевыми чемоданчиками.
А в ушах у меня звучит Олин шепот:
— Знаю, ты меня не забудешь, приду к тебе — меня зацелуешь…
Комната плывет перед глазами, но я успеваю отметить — предмет, лежащий на паркете в обрамлении алых капель — это тускло поблескивающий в каминных бликах мастихин с отполированной ручкой…
Напротив за столом для совещаний сидит багровощекий Киселев. Сегодня совмещает невзрачный серый костюм с галстуком, украшенным падающими кубиками «тетриса».
На председательском месте замдиректора Костин, лысый, в очках, при строгом сером галстуке и отутюженной белой рубашке.
Оба внимательно разглядывают меня, будто видят впервые.
У окна худощавый незнакомец с неопределенными чертами лица.
Здесь и сейчас — Оля медленно плыла к Спицыной, мерцая и искрясь, сквозь вязкий молочный туман.
Размытый белый силуэт, но выделяются глаза — переливающиеся блескучей и непроницаемой нефтяной чернотой.
Из ее распахнутого рта струились, нетерпеливо рвались вперед, опережая свою хозяйку, своего носителя, щупальца маслянистой черной жижи, требовательные и жадные. Тянулись к Спицыной, а та стояла, распахнув глаза, не могла пошевелиться, и револьвер в ее руках выглядел детской игрушкой.
Это зрелище завораживало, подавляло волю.
Никто из них не смог его перенести. Она утоляла свою жажду на глазах у этих несчастных дураков, купившихся на «филтибуковские» проповеди Хорни.
Они видели ЭТО и они сходили с ума, шли и писали свои признательные показания. И все это длилось и длилось, растягиваясь во времени и пространстве, а черная слизь жирела, откармливалась внутри нее, набиралась сил.
Это было невероятно трудно — пошевелить пальцем. Понадобились все силы, вся злость, все накопившееся безумие, чтобы осуществить это одно-единственное движение скрюченным указательным пальцем.
Гулкий хлопок выстрела разорвал низкий обморочный гул, прорезал, как нож, убаюкивающее белое сияние…
Я жму на курок.
Пуля входит в ее тело, преодолев незначительное сопротивление, покидает выходное отверстие с брызгами крови.
Ее относит назад, ударяется о стену, падает навзничь, раскидывая голые руки, разметав полы кимоно.
— Первый, первый! — грохочет в левом ухе. — Какого хера пальба, Юра?? Все вперед! Пошли-пошли!
Спицына опускает револьвер, сдувает со лба навощенные рыжие перья. Ее зеленые глаза, подчеркнутые вульгарным макияжем, ошеломленно блестят:
— Что это, черт возьми, было?
Нет сил на ответ. Да я и не уверен в нем.
Я подхожу к Оле. Бледно-серое лицо неподвижно, синие губы закушены. На миг кажется, что в зрачках вновь промелькнуло нечто — черная маслянистая тень… И исчезло. Глаза потускнели, омертвели, стали бессмысленными, рыбьими:
— Забирай меня скорей, — шепчет она. — Увози за сто морей…
И по щеке катится слеза.
Точь-в-точь, как в день нашего знакомства.
Действуя механически, как робот, я вытаскиваю из кармана брюк кожаную книжечку с жетоном:
— Агент Молчанов. Федеральное агентство безопасности информации. Вы имеете право хранить молчание. Все, сказанное вами…
Истошный звериный вопль бьет по ушам.
Я успеваю обернуться, чтобы увидеть оскаленное лицо Хорни, раздутые ноздри в белом порошке, выпяченные глаза… И его глаза — черные, непроницаемо черные, будто бы затянутые блестящей нефтяной пленкой.
Тьма успела сменить хозяина.
Хорни обеими руками заносит надо мной отражающую блики камина статуэтку лорда Вейдера.
Бьет выстрел, Хорни заваливается набок, статуэтка с гулким стуком врезается в паркет.
Спицына, с револьвером наперевес, подбегает к телу, опустившись на одно колено, проверяет пульс на шее.
Я ловлю ее взгляд. Сглотнув, говорю:
— Меткий выстрел.
Что-то жалит меня в бок.
Я оборачиваюсь, вижу растянутые в улыбке синие губы.
Совершенно чуждый, ненужный предмет в моем боку, я вытаскиваю и бросаю его на паркет, следом густо капают яркие винно-красные капли…
— Агент ранен! — доносится откуда-то голос Спицыной. — Агент ранен! Нужна «скорая», срочно!
Через арку скользят черные тени в шлемах, противогазных масках, разгрузках с нашивками «О. В.И. Т.», красные нити лазерных прицелов пересекают комнату…
Вижу Киселева, в рубашке с закатанными рукавами, в бронике с белыми буквами ФАБИН, он что-то кричит, щеки его густо-малиновые, а рот гневно перекошен.
Бегут сосредоточенные парамедики с оранжевыми чемоданчиками.
А в ушах у меня звучит Олин шепот:
— Знаю, ты меня не забудешь, приду к тебе — меня зацелуешь…
Комната плывет перед глазами, но я успеваю отметить — предмет, лежащий на паркете в обрамлении алых капель — это тускло поблескивающий в каминных бликах мастихин с отполированной ручкой…
Напротив за столом для совещаний сидит багровощекий Киселев. Сегодня совмещает невзрачный серый костюм с галстуком, украшенным падающими кубиками «тетриса».
На председательском месте замдиректора Костин, лысый, в очках, при строгом сером галстуке и отутюженной белой рубашке.
Оба внимательно разглядывают меня, будто видят впервые.
У окна худощавый незнакомец с неопределенными чертами лица.
Страница 9 из 18
