Михаэль, как называл себя он сам, а для других просто Миша Вейбер, захлопнул книгу «100 великих инквизиторов» и прикрыл уставшие от чтения и красные от постоянного недосыпа глаза. Весёлый галдёж Вики и Тима раздражал его даже больше чем надменное молчание Эллы. А уж приглушённый матерок физрука в адрес ям и кочек, и вовсе бесил до невозможности…
Добавить в моё избранное
58 мин, 4 сек 9196
Ну извини… Сам не понял, как так вышло. Выбирайся оттуда побыстрее, я измотался и хочу есть. А ты голоден? Наш учитель обещал шашлыки. Думаю, найдётся пара-тройка кусков мяса и для тебя.
Из куста послышалось жалобное урчание митькиного живота, красноречивее любых слов заявляющее, что и мальчик не прочь перекусить.
«А это идея… — пронеслось в голове Хозяина, — Защитник охраняет только Плаксу, остальные, хм, куски мяса будут полностью в моём распоряжении!»
— Говорю же, до домика рукой подать, — дух выбрался из малинника, широко улыбаясь, — мигом там будем!
Как приятно после всей этой беготни уютно устроиться в заботливо постеленной учителем кроватке, и просто отдыхать… День был насыщенным. Даже слишком, как для одного дня. В голове вертелась тысяча пёстрых картинок — звери и насекомые, загадочное существо Monstrus Vulgaris, самые вкусные шашлыки, прогулка по ночному лесу, а потом неожиданные, волнительные объятия, побег и бой подушками… Теперь же организм Вики отчаянно требовал отдыха. Глаза начинали слипаться, а на душе было легко и умиротворённо.
Ладонь Парамонова опустилась ей на голову, ласково потрепала короткие волосы. От этого прикосновения Вике захотелось мурчать.
«Эта сильная рука может быть такой нежной»…
Противоречивый, внезапный. Потрясающий. Лучший на свете Виктор Романович. Девушке очень не хотелось, чтоб учитель заметил, как она украдкой любуется им — но темнота делает лицо Вики лишь тёмным пятном на фоне белой наволочки. Нет, о таких вещах не говорят. Их носят где-то глубоко внутри — там, где хранятся самые дорогие воспоминания.
Учитель рассказывал сказку. Она была страшной и поучительной, как и подобает быть сказке, рассказанной в ночном лесу. Лешие, бесы, мавки — конечно, Вика слышала о них и раньше. Но не верила в их существование: будущему учёному не подобает увлекаться мистикой. А теперь тихий голос учителя во тьме заставлял прислушиваться к каждому его слову. Порой Фролова ловила себя на мысли, что, может быть, где-то совсем рядом, за домиком, бродят неизвестные науке фантастические существа. Вот тень мелькнула за окном… и иррациональный, но вполне осязаемый страх пробежался холодными лапками по позвоночнику.
— А теперь я расскажу самую настоящую быль, — Парамонов облокотился о стену и прикрыл глаза, будто вспоминая полузабытые подробности своей очередной истории, — и быль эта пострашнее любой сказки. Когда-то в этих краях стояла деревенька. Жили там простые люди, возделывали землю, разводили скот, охотились… Но однажды из леса пришёл к ним мальчик-сирота, постучал в ближайший дом и попросился на ночлег. Рассказывал, что все его родные, а потом и односельчане, умерли от тифа. Только ему одному отчего-то удалось не заразиться, хоть он и помогал ухаживать за больными… пока было ещё, за кем ухаживать. Хозяин дома, кузнец, пожалел пацана и оставил у себя жить: отчего-то тот напомнил ему собственного младшего сына, утонувшего на рыбалке. И нашёл Митька — так звали мальчишку — в лице кузнеца и его домочадцев новую семью, а так как пацан был смышлёный и работящий, вскоре его все крепко полюбили. Однако не прошло и пары недель, как стало Митьку лихорадить — сам лежит бледный, бредит, а всё лицо в сыпи. Понятное дело, тиф. Не удалось мальцу избежать участи своих родных — болезнь лишь немного запоздала к Митьке, но не пропустила его совсем. Как только односельчане узнали, что в доме кузнеца больной, пришли требовать, чтобы им выдали пацана для расправы: нужно, мол, сжечь его живьём, чтоб зараза не выкосила всю деревню. Кузнец заступился за названного сына, не выдал разъярённой толпе, хоть и понимал — люди правы. Может начаться эпидемия, но как убить ребёнка, даже если для собственного спасения? И тогда он сколотил крепкую деревянную клетку, посадил в неё Митьку и отнёс в лес — пусть боги решат, жить мальцу или умереть. Больше в деревне никто тифом не заболел, и можно было бы сказать — жили люди дальше по-старому, будто никакого приёмыша никогда и не было… Только стали с тех пор в лесу пропадать охотники. Кто уходит в чащу в одиночку, тот и не возвращается. После и по двое-трое стали исчезать. А молва одно твердила: это неприкаянный дух брошенного умирать от голода и болезни Митьки мстит своим убийцам. Люди перестали ходить в лес, забыли туда дорогу… но лес сам пришёл к людям. Огороды, улицы, даже дворы, вдруг стали зарастать бурьяном и кустарником, который невозможно было ни вырубить, ни выкорчевать. А однажды утром отовсюду из-под земли полезли ростки — и уже к вечеру стали огромными деревьями. А ночью в деревню пришла смерть… Не тронул Митька только кузнеца и его родных — но проклял, обрекая на вечную неволю. Их потомки до сих пор живут где-то неподалёку, не имея права хоть на шаг выйти из леса. А рассказал мне эту историю Семёныч, наш лесник. Если не врёт, он и есть последний отпрыск проклятого рода.
Из куста послышалось жалобное урчание митькиного живота, красноречивее любых слов заявляющее, что и мальчик не прочь перекусить.
«А это идея… — пронеслось в голове Хозяина, — Защитник охраняет только Плаксу, остальные, хм, куски мяса будут полностью в моём распоряжении!»
— Говорю же, до домика рукой подать, — дух выбрался из малинника, широко улыбаясь, — мигом там будем!
Как приятно после всей этой беготни уютно устроиться в заботливо постеленной учителем кроватке, и просто отдыхать… День был насыщенным. Даже слишком, как для одного дня. В голове вертелась тысяча пёстрых картинок — звери и насекомые, загадочное существо Monstrus Vulgaris, самые вкусные шашлыки, прогулка по ночному лесу, а потом неожиданные, волнительные объятия, побег и бой подушками… Теперь же организм Вики отчаянно требовал отдыха. Глаза начинали слипаться, а на душе было легко и умиротворённо.
Ладонь Парамонова опустилась ей на голову, ласково потрепала короткие волосы. От этого прикосновения Вике захотелось мурчать.
«Эта сильная рука может быть такой нежной»…
Противоречивый, внезапный. Потрясающий. Лучший на свете Виктор Романович. Девушке очень не хотелось, чтоб учитель заметил, как она украдкой любуется им — но темнота делает лицо Вики лишь тёмным пятном на фоне белой наволочки. Нет, о таких вещах не говорят. Их носят где-то глубоко внутри — там, где хранятся самые дорогие воспоминания.
Учитель рассказывал сказку. Она была страшной и поучительной, как и подобает быть сказке, рассказанной в ночном лесу. Лешие, бесы, мавки — конечно, Вика слышала о них и раньше. Но не верила в их существование: будущему учёному не подобает увлекаться мистикой. А теперь тихий голос учителя во тьме заставлял прислушиваться к каждому его слову. Порой Фролова ловила себя на мысли, что, может быть, где-то совсем рядом, за домиком, бродят неизвестные науке фантастические существа. Вот тень мелькнула за окном… и иррациональный, но вполне осязаемый страх пробежался холодными лапками по позвоночнику.
— А теперь я расскажу самую настоящую быль, — Парамонов облокотился о стену и прикрыл глаза, будто вспоминая полузабытые подробности своей очередной истории, — и быль эта пострашнее любой сказки. Когда-то в этих краях стояла деревенька. Жили там простые люди, возделывали землю, разводили скот, охотились… Но однажды из леса пришёл к ним мальчик-сирота, постучал в ближайший дом и попросился на ночлег. Рассказывал, что все его родные, а потом и односельчане, умерли от тифа. Только ему одному отчего-то удалось не заразиться, хоть он и помогал ухаживать за больными… пока было ещё, за кем ухаживать. Хозяин дома, кузнец, пожалел пацана и оставил у себя жить: отчего-то тот напомнил ему собственного младшего сына, утонувшего на рыбалке. И нашёл Митька — так звали мальчишку — в лице кузнеца и его домочадцев новую семью, а так как пацан был смышлёный и работящий, вскоре его все крепко полюбили. Однако не прошло и пары недель, как стало Митьку лихорадить — сам лежит бледный, бредит, а всё лицо в сыпи. Понятное дело, тиф. Не удалось мальцу избежать участи своих родных — болезнь лишь немного запоздала к Митьке, но не пропустила его совсем. Как только односельчане узнали, что в доме кузнеца больной, пришли требовать, чтобы им выдали пацана для расправы: нужно, мол, сжечь его живьём, чтоб зараза не выкосила всю деревню. Кузнец заступился за названного сына, не выдал разъярённой толпе, хоть и понимал — люди правы. Может начаться эпидемия, но как убить ребёнка, даже если для собственного спасения? И тогда он сколотил крепкую деревянную клетку, посадил в неё Митьку и отнёс в лес — пусть боги решат, жить мальцу или умереть. Больше в деревне никто тифом не заболел, и можно было бы сказать — жили люди дальше по-старому, будто никакого приёмыша никогда и не было… Только стали с тех пор в лесу пропадать охотники. Кто уходит в чащу в одиночку, тот и не возвращается. После и по двое-трое стали исчезать. А молва одно твердила: это неприкаянный дух брошенного умирать от голода и болезни Митьки мстит своим убийцам. Люди перестали ходить в лес, забыли туда дорогу… но лес сам пришёл к людям. Огороды, улицы, даже дворы, вдруг стали зарастать бурьяном и кустарником, который невозможно было ни вырубить, ни выкорчевать. А однажды утром отовсюду из-под земли полезли ростки — и уже к вечеру стали огромными деревьями. А ночью в деревню пришла смерть… Не тронул Митька только кузнеца и его родных — но проклял, обрекая на вечную неволю. Их потомки до сих пор живут где-то неподалёку, не имея права хоть на шаг выйти из леса. А рассказал мне эту историю Семёныч, наш лесник. Если не врёт, он и есть последний отпрыск проклятого рода.
Страница 12 из 17
