Михаэль, как называл себя он сам, а для других просто Миша Вейбер, захлопнул книгу «100 великих инквизиторов» и прикрыл уставшие от чтения и красные от постоянного недосыпа глаза. Весёлый галдёж Вики и Тима раздражал его даже больше чем надменное молчание Эллы. А уж приглушённый матерок физрука в адрес ям и кочек, и вовсе бесил до невозможности…
Добавить в моё избранное
58 мин, 4 сек 9197
— Значит, дух Митьки до сих пор бродит по лесу?— Вика натянула одеяло по самые брови, будто прячась за ним от непозволительного детского страха, — Вы когда-нибудь встречали его?
Услышав дрожь в голосе девушки, учитель пожалел о том, что напугал её своим рассказом — ведь он и сам точно не знал, правда это или нет.
— Ну что ты… Я здесь с детства бываю, и могу заверить: никакой чертовщины в нашем лесу не встречается. А Семёныч эту историю точно сам придумал — рассказывал складно, да наверняка всё враки…
И тут же порыв ветра зашевелил деревья. В шуме листвы будущему светилу науки явственно послышался свист. Вика выпрыгнула из-под одеяла прямо на колени Парамонова, крепко-крепко обняла его за шею и, мелко дрожа, уткнулась лицом в тёплое плечо учителя. Снаружи холодно, страшно, но разве может случиться что-то плохое, если рядом этот фантастический человек? Такой заботливый. Не ушёл, оставив Вику наедине с детскими страхами, а нянчится со своей взбалмошной ученицей, и может быть, тоже чувствует то самое тепло, где-то глубоко внутри? Вика не знала, это ей не казалось важным. Просто ощущать близость, наслаждаться ею, вдыхать её. Будто хмурое осеннее утро никогда не наступит. Будто не было и не будет ни города, ни школы, где им суждено снова быть чужими. Просто учитель и ученица. Кивок в знак приветствия и долгий взгляд в удаляющуюся спину. Запретить себе вспоминать этот вечер, эту ночь, и то горячее, постыдное, что разрывает сейчас нутро, умоляя о продолжении ласк. Завтра обязательно настанет. Будет смущение, виноватый взгляд исподлобья, «простите» шёпотом, чтобы никто не услышал, никто не догадался. Но сейчас сердце горит и сыплет яркими искрами. Ночь, домик в лесу, снаружи холодно, а внутри жарко.
Она беззащитна и хрупка как никогда — с душой нараспашку, открыта и чиста. За пару мгновений нежности согласна отдать себя без остатка. Вздох… стон… с губ готова сорваться мольба о запретном плоде, самом вожделенном, самом сладком. Но губам, нашедшим друг друга в темноте, не нужно слов. Он всё понимает. Он читает свою юную любовницу как раскрытую книгу. Никаких запретов — кожа к коже. Думать, жалеть — потом! Всё, что важно сейчас, эти ласки, эти поцелуи, эта нежность, даримая щедро, без остатка, до последней капли. Соль на коже, соль на губах, неумело, но со старанием истинной отличницы, девочка отвечает на поцелуи, неуверенно, но горячо лаская в ответ. Невыносимо острое наслаждение. Необъяснимое, предельное…
Скрип двери возвращает к реальности когда любовники, вдоволь насладившись друг другом, уже засыпали. Приступ жгучего стыда вогнал Вику в краску до самых корней блондинистых волос: на пороге Тим в компании с каким-то мальчиком. Фролова молниеносно нырнула под одеяло, от всей души надеясь, что ни друг, ни его гость, её не заметят.
Виктор сам не понял, как это произошло: вот он рассказывает ученице байку — а вот уже лежит голый, и малолетняя бестия, получившая свой первый урок любви, разнежено мурчит у него на плече.
«Эй, совесть! Ау! Начинай грызть, что ли»… — но отчего-то хочется не посыпать голову пеплом, а обнять покрепче свою девочку и никогда-никогда не отпускать.
В конце концов, юность — это недостаток, который очень быстро самоликвидируется. Уже через год он мог бы встречаться с Викторией, не опасаясь косых взглядов. Если, конечно, малышка согласиться немного подождать. А увольняться со школы всё равно придётся. Ошибся Парамонов, выбирая профессию: не может работать педагогом тот, кто из четырёх учеников трёх умудрился потерять, а четвёртую вообще соблазнил. Впрочем, кто кого соблазнил — ещё вопрос, но родителям Вики этого не объяснишь… Кстати. Не пора ли наконец поискать разбежавшихся карапузиков?
Но не успел Парамонов додумать эту мысль, как один из пропавших нашёлся сам. Хорошо хоть свеча успела догореть и погаснуть, может Тимка и не заметил, что на койко-месте физрук не один?
Надо спасать ситуацию — увести Вейбера из домика, чтобы Вика успела привести себя в порядок и скрыть следы преступной страсти.
— Сам пришёл?! Когда я уже пол-леса прочесал, тебя разыскивая?! — зарычал Парамонов как можно громче и суровее, выталкивая Тимофея за дверь и выходя сам, — Ты вообще соображаешь, что даже встреча с волками — это не худшее, что могло произойти с тобой в ночном лесу!?
И только теперь Виктор заметил второго, незнакомого мальчика.
— А ты иди домой, — буркнул учитель, не вдаваясь в подробности, — мне за выпас дополнительных карапузиков никто доплачивать не станет.
Незнакомец пристально, не мигая, буравил Парамонова недобрым взглядом, отступая в тень. Виктор, озабоченный собственными проблемами, тут же забыл о нём — а зря.
— Простите, я потерялся! — попробовал было оправдаться Тим, но физрук был не на шутку рассержен:
— А ну бегом-марш к озеру, будешь мне нормативы по плаванию сдавать!
— Холодно же… — совсем стушевался Вейбер.
Услышав дрожь в голосе девушки, учитель пожалел о том, что напугал её своим рассказом — ведь он и сам точно не знал, правда это или нет.
— Ну что ты… Я здесь с детства бываю, и могу заверить: никакой чертовщины в нашем лесу не встречается. А Семёныч эту историю точно сам придумал — рассказывал складно, да наверняка всё враки…
И тут же порыв ветра зашевелил деревья. В шуме листвы будущему светилу науки явственно послышался свист. Вика выпрыгнула из-под одеяла прямо на колени Парамонова, крепко-крепко обняла его за шею и, мелко дрожа, уткнулась лицом в тёплое плечо учителя. Снаружи холодно, страшно, но разве может случиться что-то плохое, если рядом этот фантастический человек? Такой заботливый. Не ушёл, оставив Вику наедине с детскими страхами, а нянчится со своей взбалмошной ученицей, и может быть, тоже чувствует то самое тепло, где-то глубоко внутри? Вика не знала, это ей не казалось важным. Просто ощущать близость, наслаждаться ею, вдыхать её. Будто хмурое осеннее утро никогда не наступит. Будто не было и не будет ни города, ни школы, где им суждено снова быть чужими. Просто учитель и ученица. Кивок в знак приветствия и долгий взгляд в удаляющуюся спину. Запретить себе вспоминать этот вечер, эту ночь, и то горячее, постыдное, что разрывает сейчас нутро, умоляя о продолжении ласк. Завтра обязательно настанет. Будет смущение, виноватый взгляд исподлобья, «простите» шёпотом, чтобы никто не услышал, никто не догадался. Но сейчас сердце горит и сыплет яркими искрами. Ночь, домик в лесу, снаружи холодно, а внутри жарко.
Она беззащитна и хрупка как никогда — с душой нараспашку, открыта и чиста. За пару мгновений нежности согласна отдать себя без остатка. Вздох… стон… с губ готова сорваться мольба о запретном плоде, самом вожделенном, самом сладком. Но губам, нашедшим друг друга в темноте, не нужно слов. Он всё понимает. Он читает свою юную любовницу как раскрытую книгу. Никаких запретов — кожа к коже. Думать, жалеть — потом! Всё, что важно сейчас, эти ласки, эти поцелуи, эта нежность, даримая щедро, без остатка, до последней капли. Соль на коже, соль на губах, неумело, но со старанием истинной отличницы, девочка отвечает на поцелуи, неуверенно, но горячо лаская в ответ. Невыносимо острое наслаждение. Необъяснимое, предельное…
Скрип двери возвращает к реальности когда любовники, вдоволь насладившись друг другом, уже засыпали. Приступ жгучего стыда вогнал Вику в краску до самых корней блондинистых волос: на пороге Тим в компании с каким-то мальчиком. Фролова молниеносно нырнула под одеяло, от всей души надеясь, что ни друг, ни его гость, её не заметят.
Виктор сам не понял, как это произошло: вот он рассказывает ученице байку — а вот уже лежит голый, и малолетняя бестия, получившая свой первый урок любви, разнежено мурчит у него на плече.
«Эй, совесть! Ау! Начинай грызть, что ли»… — но отчего-то хочется не посыпать голову пеплом, а обнять покрепче свою девочку и никогда-никогда не отпускать.
В конце концов, юность — это недостаток, который очень быстро самоликвидируется. Уже через год он мог бы встречаться с Викторией, не опасаясь косых взглядов. Если, конечно, малышка согласиться немного подождать. А увольняться со школы всё равно придётся. Ошибся Парамонов, выбирая профессию: не может работать педагогом тот, кто из четырёх учеников трёх умудрился потерять, а четвёртую вообще соблазнил. Впрочем, кто кого соблазнил — ещё вопрос, но родителям Вики этого не объяснишь… Кстати. Не пора ли наконец поискать разбежавшихся карапузиков?
Но не успел Парамонов додумать эту мысль, как один из пропавших нашёлся сам. Хорошо хоть свеча успела догореть и погаснуть, может Тимка и не заметил, что на койко-месте физрук не один?
Надо спасать ситуацию — увести Вейбера из домика, чтобы Вика успела привести себя в порядок и скрыть следы преступной страсти.
— Сам пришёл?! Когда я уже пол-леса прочесал, тебя разыскивая?! — зарычал Парамонов как можно громче и суровее, выталкивая Тимофея за дверь и выходя сам, — Ты вообще соображаешь, что даже встреча с волками — это не худшее, что могло произойти с тобой в ночном лесу!?
И только теперь Виктор заметил второго, незнакомого мальчика.
— А ты иди домой, — буркнул учитель, не вдаваясь в подробности, — мне за выпас дополнительных карапузиков никто доплачивать не станет.
Незнакомец пристально, не мигая, буравил Парамонова недобрым взглядом, отступая в тень. Виктор, озабоченный собственными проблемами, тут же забыл о нём — а зря.
— Простите, я потерялся! — попробовал было оправдаться Тим, но физрук был не на шутку рассержен:
— А ну бегом-марш к озеру, будешь мне нормативы по плаванию сдавать!
— Холодно же… — совсем стушевался Вейбер.
Страница 13 из 17
