Михаэль, как называл себя он сам, а для других просто Миша Вейбер, захлопнул книгу «100 великих инквизиторов» и прикрыл уставшие от чтения и красные от постоянного недосыпа глаза. Весёлый галдёж Вики и Тима раздражал его даже больше чем надменное молчание Эллы. А уж приглушённый матерок физрука в адрес ям и кочек, и вовсе бесил до невозможности…
Добавить в моё избранное
58 мин, 4 сек 9192
В его голове уже крутились тысячи способов расправы над язычником, и эти кровавые фантазии пьянили куда сильнее алкоголя.
— Миииш… — капризно затянула Элла, судя по надутым губкам, тоже недовольная бесцеремонно прерванным флиртом, — нам лесники не нужныыы…
«Ещё как нужны»… — юный инквизитор в своих грёзах уже дарил инкрустированный стразами череп язычника девушке своей мечты. Ну кто бы отказался от такого подарка?! Сам Михаэль — ни за что!
— Господин Семёныч, — начал юноша самым заискивающим тоном, на какой был способен, — вы ведь хорошо знаете лес. Я слышал, здесь в давние времена прятались от гонений служители языческого культа. Может, это и сказки, но вдруг вы где-то встречали руины капища, или ещё что-нибудь интересное? Мне очень хотелось бы взглянуть.
Лесник недоверчиво прищурился. С полминуты буравил парочку тяжёлым взглядом, потом расплылся в щербатой улыбке:
— Капище, гриш… Есть тут одно, неподалеку. Раз интересно, чего ж хорошему человеку не показать? Ходь за мной.
Благоразумно решив не оставлять Эллу одну, Михаэль потащил её с собой, преодолевая активное сопротивление девушки: идти непонятно куда, через лес, почти ночью, чтоб полюбоваться какими-то руинами — нет, вовсе не за этим ехала сюда первая красавица школы! Пусть её надежды на уютный коттедж с бассейном и конюшней не оправдались, пусть королева всех вечеринок вынуждена коротать вечер в компании главного шизоида класса — и это самое мягкое, что могла бы сказать о нём Элла! — пусть вместо того, чтобы решиться на поцелуй, он несёт жутчайший бред о делах трёхсотлетней давности, но вот так бросить уже саму готовую повиснуть с горя у чудака на шее красавицу и рвануть, роняя тапки, за каким-то деревенщиной, это уж слишком!
Они шли недолго: впереди уверенно шагающий во мраке Семёныч, следом крадущийся с коварной улыбкой Михаэль, а замыкала процессию готовая в любой момент разреветься от отчаяния Элла. Вскоре за деревьями забелел частокол с насаженными на колья человеческими черепами. В центре лежал большой плоский камень, испачканный засохшей кровью. Рядом с ним полукругом расположились деревянные идолы. На грубо вытесанных лицах — тоже следы крови.
— Ну вот, смотри, — лесник сделал шаг в сторону, пропуская Михаэля вперед, потом с резким выдохом ударил тупым концом посоха ему по затылку.
А в это время Парамонов из последних сил держался под натиском бесстыжей белокурой лолиты. Что творит, что творит-то! Пальчики холодные, неумелые, но от их прикосновений хочется выть во всю глотку. Когда Вика внезапно принялась ласкать его живот, физрук разучился дышать, а сердце учителя, казалось, пропустило ударов восемь перед тем, как снова пуститься в бешеный пляс, колотясь как обезумившее о рёбра.
«Вот же дрянь малолетняя! Стащить бы с тебя штаны и отшлёпать хорошенько — восполнить пробел в твоём воспитании, раз родители не научили не приставать ко взрослым мужчинам»
От этой мысли у Виктора потемнело в глазах. Он уже почти готов был умолять нахалку Фролову о прекращении посягательств на собственную честь, как бы немужественно это ни звучало, но…
— Виктор Романович, а Виктор Романович… — девушка встала на четвереньки и подползла ближе, нависая над несчастным физруком, — у вас и в волосах листья. Я сейчас вытащу.
Тонкие девичьи пальчики с неожиданной решимостью вцепились мужчине в волосы и потянули на себя. Сердце Парамонова снова замерло в ужасе: будто кроль на голодного удава, он смотрел на приближающиеся к его губам пухлые губки Вики, неумолимые и фатальные как апокалипсис.
И как такое стерпеть, скажите-ка?
Глубоко вдохнув будто перед прыжком в бездонный омут, Виктор резко сбросил с себя ученицу, завалил её на спину и придавил к земле всем своим немалым весом.
— Виктор… Романович… — испуганно пискнула девчонка. Пусть запоздало, до неё наконец дошло: хоть игра и была интересной, но Вика, похоже, доигралась.
Губы мужчины безошибочно находят самое чувствительное место — между плечом и шеей юной развратницы. Прикосновение отзывается дрожью в девичьем теле, и Парамонов окончательно дуреет от похоти. Пусть не надрывается голос совести, требующей вспомнить, что перед ним несовершеннолетняя бестолочь, пытаться остановиться уже поздно. Вика выгибает шею навстречу ласкам, и получает в награду поцелуй, грубый, властный, но это именно то, о чём она сейчас готова бесстыдно умолять. Парамонов, прихватив одной ладонью оба тоненьких запястья, прижимает руки ученицы к земле, будто бы лишая возможности сопротивляться — но в этом нет никакой необходимости. Виктория абсолютно открыта, очаровательно беспомощна, и, похоже, вполне довольна сложившейся ситуацией. Об этом красноречиво говорят её глаза — глаза голодной кошки, глаза требующей близости женщины. Но тут, сквозь грохот крови в висках, пробивается ещё один звук: волчий вой, где-то совсем близко.
— Canis!
— Миииш… — капризно затянула Элла, судя по надутым губкам, тоже недовольная бесцеремонно прерванным флиртом, — нам лесники не нужныыы…
«Ещё как нужны»… — юный инквизитор в своих грёзах уже дарил инкрустированный стразами череп язычника девушке своей мечты. Ну кто бы отказался от такого подарка?! Сам Михаэль — ни за что!
— Господин Семёныч, — начал юноша самым заискивающим тоном, на какой был способен, — вы ведь хорошо знаете лес. Я слышал, здесь в давние времена прятались от гонений служители языческого культа. Может, это и сказки, но вдруг вы где-то встречали руины капища, или ещё что-нибудь интересное? Мне очень хотелось бы взглянуть.
Лесник недоверчиво прищурился. С полминуты буравил парочку тяжёлым взглядом, потом расплылся в щербатой улыбке:
— Капище, гриш… Есть тут одно, неподалеку. Раз интересно, чего ж хорошему человеку не показать? Ходь за мной.
Благоразумно решив не оставлять Эллу одну, Михаэль потащил её с собой, преодолевая активное сопротивление девушки: идти непонятно куда, через лес, почти ночью, чтоб полюбоваться какими-то руинами — нет, вовсе не за этим ехала сюда первая красавица школы! Пусть её надежды на уютный коттедж с бассейном и конюшней не оправдались, пусть королева всех вечеринок вынуждена коротать вечер в компании главного шизоида класса — и это самое мягкое, что могла бы сказать о нём Элла! — пусть вместо того, чтобы решиться на поцелуй, он несёт жутчайший бред о делах трёхсотлетней давности, но вот так бросить уже саму готовую повиснуть с горя у чудака на шее красавицу и рвануть, роняя тапки, за каким-то деревенщиной, это уж слишком!
Они шли недолго: впереди уверенно шагающий во мраке Семёныч, следом крадущийся с коварной улыбкой Михаэль, а замыкала процессию готовая в любой момент разреветься от отчаяния Элла. Вскоре за деревьями забелел частокол с насаженными на колья человеческими черепами. В центре лежал большой плоский камень, испачканный засохшей кровью. Рядом с ним полукругом расположились деревянные идолы. На грубо вытесанных лицах — тоже следы крови.
— Ну вот, смотри, — лесник сделал шаг в сторону, пропуская Михаэля вперед, потом с резким выдохом ударил тупым концом посоха ему по затылку.
А в это время Парамонов из последних сил держался под натиском бесстыжей белокурой лолиты. Что творит, что творит-то! Пальчики холодные, неумелые, но от их прикосновений хочется выть во всю глотку. Когда Вика внезапно принялась ласкать его живот, физрук разучился дышать, а сердце учителя, казалось, пропустило ударов восемь перед тем, как снова пуститься в бешеный пляс, колотясь как обезумившее о рёбра.
«Вот же дрянь малолетняя! Стащить бы с тебя штаны и отшлёпать хорошенько — восполнить пробел в твоём воспитании, раз родители не научили не приставать ко взрослым мужчинам»
От этой мысли у Виктора потемнело в глазах. Он уже почти готов был умолять нахалку Фролову о прекращении посягательств на собственную честь, как бы немужественно это ни звучало, но…
— Виктор Романович, а Виктор Романович… — девушка встала на четвереньки и подползла ближе, нависая над несчастным физруком, — у вас и в волосах листья. Я сейчас вытащу.
Тонкие девичьи пальчики с неожиданной решимостью вцепились мужчине в волосы и потянули на себя. Сердце Парамонова снова замерло в ужасе: будто кроль на голодного удава, он смотрел на приближающиеся к его губам пухлые губки Вики, неумолимые и фатальные как апокалипсис.
И как такое стерпеть, скажите-ка?
Глубоко вдохнув будто перед прыжком в бездонный омут, Виктор резко сбросил с себя ученицу, завалил её на спину и придавил к земле всем своим немалым весом.
— Виктор… Романович… — испуганно пискнула девчонка. Пусть запоздало, до неё наконец дошло: хоть игра и была интересной, но Вика, похоже, доигралась.
Губы мужчины безошибочно находят самое чувствительное место — между плечом и шеей юной развратницы. Прикосновение отзывается дрожью в девичьем теле, и Парамонов окончательно дуреет от похоти. Пусть не надрывается голос совести, требующей вспомнить, что перед ним несовершеннолетняя бестолочь, пытаться остановиться уже поздно. Вика выгибает шею навстречу ласкам, и получает в награду поцелуй, грубый, властный, но это именно то, о чём она сейчас готова бесстыдно умолять. Парамонов, прихватив одной ладонью оба тоненьких запястья, прижимает руки ученицы к земле, будто бы лишая возможности сопротивляться — но в этом нет никакой необходимости. Виктория абсолютно открыта, очаровательно беспомощна, и, похоже, вполне довольна сложившейся ситуацией. Об этом красноречиво говорят её глаза — глаза голодной кошки, глаза требующей близости женщины. Но тут, сквозь грохот крови в висках, пробивается ещё один звук: волчий вой, где-то совсем близко.
— Canis!
Страница 8 из 17
