Всё, что было у Коли Жудова, запросто умещалось в старый голубенький чемодан с выцветшими наклейками на ободранных боках. Чемодан стоял под шаткой кроватью в комнате общежития при медучилище им. Бехтерева. Помимо Коли, в комнате обитало ещё четыре человека — малоосмысленные пьяницы и дебоширы, готовящиеся стать фельдшерами. Коля был здесь самым грамотным и интеллигентным. Он знал, что Достоевский — великий русский писатель, что Библию наспор написал Лев Толстой и что мясо полезнее и питательнее сои.
Добавить в моё избранное
54 мин, 9 сек 2941
Человек с трубкой присел на могильный камень. Распугивая клубами дыма вьющихся вокруг мух, он извлёк из кармана тёмную бутылку, неспеша откупорил и сделал несколько долгих глотков. Затем человек встал и, подойдя к Юльке, сильно дёрнул её за разлагающиеся ноги.
Крепкая просмоленная верёвка оказалась крепче шейных позвонков. Юлькина голова с громким хрустом оторвалась от шеи и, пролетев дугой, врезалась в мраморное крыло надгробного ангела. От удара череп хряснул и отскочил в траву. Обезглавленное тело свалилось прямо на человека с трубкой. На корявой ветви одиноко затрепыхалась чёрная петля.
И тут Юльку охватило острое внетелесное ощущение загробности. Странной мёртвой завислости посреди ВСЕГО. Вот голова валяется поперёк муравьиных тропок в густой кладбищенской траве… Вот поруганное, истерзанное тело, бывшее когда-то ею, Юлией Иванчук, из-под которого бранясь, выбирается человек с трубкой. Он оступился и упал, когда тело свалилось на него.
И в то же время ничего этого уже не было. Картина померкла, расплылась в тоскливом закатном мареве. К Юльке пришло последнее понимание. Обречённое понимание того, что это — всё. Что повешенный труп был последним пристанищем её самоосознания. А теперь пришла пора исчезнуть. Упасть в бездну и пуститься в страшный неуправляемый полёт. Раствориться в пустоте навсегда.
Призрачные ростки инфернальности в этот момент потянулись из мёртвого, изъеденного червями сердца. Исчезающие вибрации Юлькиного «я» пытались ухватиться хоть за что-нибудь, и теперь уже сами цеплялись за мёртвое тело с отчаянием и злобой. Это была подлинная, высшая агония. Но продлилась она недолго. Очень скоро ничего не осталось от Юли Иванчук, кроме бесплотных ростков послесущности…
Могильщик закопал останки прямо под деревом, под чёрным оголённым суком, на котором они висели. Закопал по лености не очень глубоко — так что безликий озлобленный дух (вернее то, что от него осталось) мог выбраться наружу, чтобы принять хоть какую-нибудь форму. Очень скоро на утоптанной могильщиком земле, в середине свежего чёрного пятна, появились ядовито-жёлтые цветы. Пчёлы и бабочки падали замертво вокруг них. Неудивительно: вместо благой пыльцы жизни золотые лепестки таили горький прах смерти. И горе было всякому, кто пытался покуситься на кладбищенские цветы, растущие на Мёртвом холме под деревом ведьмы. Болезни, неудачи и несчастья преследовали его до самого конца.
Но однажды поздним вечером, когда прозрачная Луна проявилась на сером небе, тот же могильщик трясущимися хмельными руками оборвал все цветы под деревом. Оглядываясь по сторонам, сжимая рукой неопрятный букет, гробокопатель торопливо сошёл вниз с холма. Туда, где город зажигал вечерние огоньки и откуда нёсся слабый звук колоколов…
Тёмный лик древнего идола смотрел тупо и сурово. Так смотрит выживший из ума старый разбойник на кровавое дело рук своих. Сколько помнила себя Анфишка, идол всегда смотрел именно так. Хотя отец и говорил ей что идол — это великий бог Ялдаваоф, что его нужно чтить и любить, — Анфишка была к нему в целом равнодушна. Только слегка побаивалась. Привычка идола каждую Пасху жрать девочек и мальчиков была тому главной причиной. В канун мрачного весеннего праздника отец всегда уезжал на своём тракторе за далёкий степной горизонт — туда, где жили гои. Анфишка оставалась на хуторе одна, не считая кур и овец. В этот день её начинали донимать непонятные полумысли. Размытые образы какой-то другой жизни всплывали из лужи подсознания и причудливо кувыркались в голове. Тогда Анфишка срывала с головы бейсболку и, размахивая ею, с визгом неслась к идолу. Деревянный истукан молча созерцал беснование. Сорвав с себя рубаху и джинсы, Анфишка неистово прыгала и корчилась, каталась по земле, выла и материлась. А когда уставала, то садилась в грязь и принималась неумело ласкать себя. Идол хмуро смотрел. Бесхитростные ласки никогда ни к чему не приводили. Раздосадованная и обиженная, Анфишка уходила в дом. Доставала из погреба кусок сырого мяса со специями и жрала. Пряненький запашок успокаивал. От солоноватого вкуса во рту становилось легче и телу, и душе. Образы и полумысли исчезали в уютном мраке — Анфишка вытягивалась на лавке и засыпала.
Вечером возврашался отец. Тракторный грохот за грязными окнами будил Анфишку. Она выбегала во двор и помогала отцу сгрузить с трактора пасхальную добычу — очередное гойское дитя. Анфишка радостно глумилась над добычей: тыкала острой палкой, плевала в харю…
Отец меж тем уходил в дом. Возвращался он облачённый в багровые жреческие одеяния, дышал самогонной свежестью, помолодевший и бодрый. Пока Анфишка караулила жертву, он запаливал перед идолом огромный костёр. Чёрный дым и запах бензина растекались по двору.
Зажав в руке топор, отец хватал жертву за волосы и волок к подножию идола. Отец воздевал руку с топором к небу и нараспев произносил хвалы и молитвы Ялдаваофу. Когда идол давал знак, отец резко и сильно бил топором в оттянутую шею жертвы.
Крепкая просмоленная верёвка оказалась крепче шейных позвонков. Юлькина голова с громким хрустом оторвалась от шеи и, пролетев дугой, врезалась в мраморное крыло надгробного ангела. От удара череп хряснул и отскочил в траву. Обезглавленное тело свалилось прямо на человека с трубкой. На корявой ветви одиноко затрепыхалась чёрная петля.
И тут Юльку охватило острое внетелесное ощущение загробности. Странной мёртвой завислости посреди ВСЕГО. Вот голова валяется поперёк муравьиных тропок в густой кладбищенской траве… Вот поруганное, истерзанное тело, бывшее когда-то ею, Юлией Иванчук, из-под которого бранясь, выбирается человек с трубкой. Он оступился и упал, когда тело свалилось на него.
И в то же время ничего этого уже не было. Картина померкла, расплылась в тоскливом закатном мареве. К Юльке пришло последнее понимание. Обречённое понимание того, что это — всё. Что повешенный труп был последним пристанищем её самоосознания. А теперь пришла пора исчезнуть. Упасть в бездну и пуститься в страшный неуправляемый полёт. Раствориться в пустоте навсегда.
Призрачные ростки инфернальности в этот момент потянулись из мёртвого, изъеденного червями сердца. Исчезающие вибрации Юлькиного «я» пытались ухватиться хоть за что-нибудь, и теперь уже сами цеплялись за мёртвое тело с отчаянием и злобой. Это была подлинная, высшая агония. Но продлилась она недолго. Очень скоро ничего не осталось от Юли Иванчук, кроме бесплотных ростков послесущности…
Могильщик закопал останки прямо под деревом, под чёрным оголённым суком, на котором они висели. Закопал по лености не очень глубоко — так что безликий озлобленный дух (вернее то, что от него осталось) мог выбраться наружу, чтобы принять хоть какую-нибудь форму. Очень скоро на утоптанной могильщиком земле, в середине свежего чёрного пятна, появились ядовито-жёлтые цветы. Пчёлы и бабочки падали замертво вокруг них. Неудивительно: вместо благой пыльцы жизни золотые лепестки таили горький прах смерти. И горе было всякому, кто пытался покуситься на кладбищенские цветы, растущие на Мёртвом холме под деревом ведьмы. Болезни, неудачи и несчастья преследовали его до самого конца.
Но однажды поздним вечером, когда прозрачная Луна проявилась на сером небе, тот же могильщик трясущимися хмельными руками оборвал все цветы под деревом. Оглядываясь по сторонам, сжимая рукой неопрятный букет, гробокопатель торопливо сошёл вниз с холма. Туда, где город зажигал вечерние огоньки и откуда нёсся слабый звук колоколов…
Тёмный лик древнего идола смотрел тупо и сурово. Так смотрит выживший из ума старый разбойник на кровавое дело рук своих. Сколько помнила себя Анфишка, идол всегда смотрел именно так. Хотя отец и говорил ей что идол — это великий бог Ялдаваоф, что его нужно чтить и любить, — Анфишка была к нему в целом равнодушна. Только слегка побаивалась. Привычка идола каждую Пасху жрать девочек и мальчиков была тому главной причиной. В канун мрачного весеннего праздника отец всегда уезжал на своём тракторе за далёкий степной горизонт — туда, где жили гои. Анфишка оставалась на хуторе одна, не считая кур и овец. В этот день её начинали донимать непонятные полумысли. Размытые образы какой-то другой жизни всплывали из лужи подсознания и причудливо кувыркались в голове. Тогда Анфишка срывала с головы бейсболку и, размахивая ею, с визгом неслась к идолу. Деревянный истукан молча созерцал беснование. Сорвав с себя рубаху и джинсы, Анфишка неистово прыгала и корчилась, каталась по земле, выла и материлась. А когда уставала, то садилась в грязь и принималась неумело ласкать себя. Идол хмуро смотрел. Бесхитростные ласки никогда ни к чему не приводили. Раздосадованная и обиженная, Анфишка уходила в дом. Доставала из погреба кусок сырого мяса со специями и жрала. Пряненький запашок успокаивал. От солоноватого вкуса во рту становилось легче и телу, и душе. Образы и полумысли исчезали в уютном мраке — Анфишка вытягивалась на лавке и засыпала.
Вечером возврашался отец. Тракторный грохот за грязными окнами будил Анфишку. Она выбегала во двор и помогала отцу сгрузить с трактора пасхальную добычу — очередное гойское дитя. Анфишка радостно глумилась над добычей: тыкала острой палкой, плевала в харю…
Отец меж тем уходил в дом. Возвращался он облачённый в багровые жреческие одеяния, дышал самогонной свежестью, помолодевший и бодрый. Пока Анфишка караулила жертву, он запаливал перед идолом огромный костёр. Чёрный дым и запах бензина растекались по двору.
Зажав в руке топор, отец хватал жертву за волосы и волок к подножию идола. Отец воздевал руку с топором к небу и нараспев произносил хвалы и молитвы Ялдаваофу. Когда идол давал знак, отец резко и сильно бил топором в оттянутую шею жертвы.
Страница 11 из 16
