Потребитель

Миг — и отрубленная голова в отцовской руке таращилась расширенными глазами на тёмный лик древнего кумира. Затем, почтительно бормоча мантры, отец мазал божественный лик невинной кровью. Голова гойского агнца насаживалась на шест подле Ялдаваофа. Тело протыкалось железным вертелом и жарилось на костре, исходя аппетитными соками. Отец приносил из сарая канистру самогону, и начинался пир в честь бога. А затем, до следующего прихода весны, шла простая размеренная жизнь. Так обычно всё и происходило. Но не в эту Пасху.

Разбойничий лик древнего божества, как всегда, смотрел тупо и сурово. Отец, бормоча под нос, ходил по двору, нехорошо поглядывая. Он сильно тосковал и нервничал — на то были причины. Пришла пора пасхального жертвоприношения, а приносить идолу было нечего. Гои удвоили патрули вокруг своих земель и, кроме того, спрятали несовершеннолетних в специальный строгоохраняемый бункер. Да и трактор вчера, во время поездки за съедобным навозом диких свиней, подбили из базуки китайские дикари. Ялдаваоф впервые за много Пасх рисковал остаться без праздничного подношения. Анфишка, в отличие от отца, не особенно переживала по этому поводу. Гораздо больше она волновалась, что сама не отведает свежего гойского мясца. Под прожаренные молодые ягодицы папин самогон идёт непередаваемо смачненько.

— Эй, Анфишка!

Анфишка перестала грезить вкусными ягодицами и оглянулась на отца. Тот стоял сутуло набычившись и поигрывал топором.

— Чего, пап?

— Слухай, дочурка, а ты случась, того не того?

Отец шевелил густыми бровыми и смотрел вопрошающе.

— Чего не того-того?

— Ну, без меня тута не еблась исчо ни с кем?

— Да ты чё, пап! С кем тута ебаться-то? С баранами, что ли? Только с тобой раза четыре было, да ведь ты сам говорил, что с родным отцом — это не грех и вроде как не считается.

— Ну да, ну да… С отцом, то есмь со мной — эт не в счёт… А так, сталбыть, ты почти что и девственница… То есмь чистое, беспорочное дитё. Верно я рассудил?

— Ну, вродь верно… А чё?

— А то… Вроде как ничего. Ты, дочурка, ничего такого и не думай себе.

Волчьи глаза отца светились нехорошим счастливым огнём. Анфишка напряглась.

— Ты чё это, пап? Чё такое задумал-то?

— Чё, чё… А вот чё!

Отец вдруг резко прыгнул на Анфишку и с размаху двинул её по челюсти. Анфишка брыкнулась в грязь и завыла. В её рыжей голове вспыхнула дрянная полумысль, которая как-то объяснила происходящее…

— Не на-а-а-ада-а-а!

Анфишка яростно отбивалась, веснушчатые кулаки свирепо молотили отцовскую тушу.

Но отец был крупен и силён. Навалившись на Анфишку, он в два приёма скрутил брючным ремнём извивающиеся руки.

— Ты, доча, лучше не противься… Лучше по-хорошему прими свою долю… — твердил отец, брызжа густой слюной сквозь длинные редкие зубья.

— Не хочу! Пуст-и-и-и, сволочуга ёбаная!

Отец схватил Анфишку за волосы и поволок к подножию истукана. Идол смотрел на них одобрительно и, казалось, кивал башкой.

Анфишка, как могла, упиралась. Ноги скользили по говнистой земле и не находили опоры. А страшная харя идола всё ближе…

Анфишка не увидела, как отец взмахнул ржавым топором. Серое с просинью небо над чёрным ухмыляющимся истуканом — вот всё, что злая судьба подарила ей напоследок.

Удар в шею, жгучий и кровавый, ослепил и обезгласил. Через секунду кровавая тьма рассеялась — смеющаяся морда Ялдаваофа скалила клыки прямо в глаза. Небывалая лёгкость, отсутствие плеч, и непонятный дикий полёт — вот что успела испытать Анфишка в роковые секунды. А дальше — нырок в дряблую муторную синь и последнее понимание.

Анфишкина голова украшала собой шест подле Ялдаваофа, пока не стала черепом. Пока вороны не обклевали гниль, пока дожди не обмыли, а солнце не высушило до непотребной белизны. И только сохранившиеся на макушке клочья рыжих волос трепал степной ветер.

Тёмный лик древнего идола смотрел тупо и сурово на паскудное дело щупалец своих. Но вот однажды ворвался на ферму пятнистый бронегрузовик. Из грузовика выкатились люди в серых комбинезонах и начали стрелять во все стороны. Пронзительно закричали под разрывными пулями бараны. Полыхнул огнемёт. Хозяйский дом превратился в веселое здоровое кострище. Долго и гнусно орал Анфишкин отец, пока серые люди приколачивали его гвоздями к идолу. Ялдаваоф ухмылялся.

Пока фермер корчился, поливая чёрное дерево своей живой кровью, один из серых принёс брезентовый мешок. В этот мешок покидал он головы с шестов. Голов было много, но и мешок был большой. Среди десятков скалящихся, тупо бьющихся друг о друга черепов оказался и Анфишкин. Или череп Юрия Афонисенко, как называли эту сущность в одном из её воплощений в каком-то третьесортном мире.

Славик Замушко бродил по улицам без всякой цели уже несколько часов. Он не воспринимал естественного хода времени.