Во тьме слышны её шаги. Слепой порыв навстречу. Прильнуть к её груди, прижаться всем сердцем…
Добавить в моё избранное
55 мин, 54 сек 18337
Тот подчинился, двигаясь, словно безвольная марионетка. Сложись в итоге все иначе, он проклял бы тот час, когда решился заглянуть внутрь гробницы и увидел то, что нашло приют под мертвенной тяжестью гранитной плиты. Это был шаг через грань, разделявшую безумие и здравый смысл.
Его глазам предстало тело, страшно изуродованное, словно побывавшее в пасти самой смерти. Это было кошмарное средоточие гармонии зрелого женского тела и того, что составляет внутреннюю суть человеческого строения. Эдуарда взяла оторопь при виде тонких безжизненных конечностей, в большинстве своем лишенных кожного покрова, проглядывающей сероватой плоти, жил и вен, проступающих костей. Местами этот анатомический театр сменялся поверхностью гладкой кожи, чей удивительный розовый оттенок разительно контрастировал с ужасающим взор зрелищем обнажённого человеческого мяса и костей. Лицо трупа представляло собой страшную застывшую маску открытых нервов, тонкого слоя плоти, челюстей, костей скул и лба; глаза были закрыты мягкой повязкой. Отросшие до шеи редкие, но уже начинающие виться волосы обрамляли этот гротескный лик. К счастью, оно было мертво, мертво уже многие годы… Или все-таки нет… Никаких следов разложения, а тем более тлетворного запаха Эдуард не ощущал.
— Матушка, проснись, — склонившись над телом, ласково произнесла Екатерина. — Матушка, это я…
Болезненное онемение, холодом растекшееся по рукам и ногам… Нереальность, невозможность происходящего, и в то же время гложущее чувство, что все это не мираж или болезненная галлюцинация… Все это Эдуард испытал в ту минуту, когда казавшееся мёртвым уродливое существо конвульсивно пошевелилось, очнувшись ото сна, как оно со свистом, хрипло втянуло в себя воздух, затем приподнялось и выпростало жуткие, обмотанные узкими лоскутами кожи, трясущиеся руки, за края гробницы. С помощью Екатерины оно приняло в могиле сидячее положение. Было видно, каждое движение, каждое едва уловимое соприкосновение с жёсткой поверхностью причиняет ему жесточайшие страдания.
Екатерина осторожно сняла повязку с головы ожившего трупа и стали видны большие, гноящиеся, с темными зрачками глаза, полностью лишённые век. Мороз прошел по коже Эдуарда, когда взгляды их пересеклись. Нескончаемая мука, страдание, слабость и ненависть затаились в самых мрачных недрах души, каким-то невероятным образом вернувшейся в оболочку, которую с трудом можно назвать человеческим телом.
Екатерина нежно, с бесконечной осторожностью провела пальцами по волосам существа, и оно судорожно прижалось к груди девушки.
— Познакомься, — с неподдельной тревогой в голосе произнесла юная красавица, — это моя мать, Валентина, заживо сожженная в результате несчастного случая, претворенного в жизнь воспитанницами женской гимназии сто лет тому назад. Будучи шестнадцати лет отроду, она познала невыразимые муки пламени, понять которые не в силах никто из ныне живущих… Сможешь ли ты хоть немного представить, через что ей пришлось пройти, чтобы вернуться к жизни? — Она вновь обратилась к прильнувшему к её груди ожившему созданию. — Мама, я пришла покормить тебя.
С этими словами девушка отстранилась от матери, встала на колени и положила обе руки себе на живот. Вскоре ее лицо исказила болезненная судорога, усиливающаяся с каждым разом. Она, не переставая, потирала живот и солнечное сплетение, судорожно хватала воздух, как при сильном удушье. Эдуард бросился было на помощь, но его остановил ставший неузнаваемым, страшный голос Екатерины: «Не смей приближаться».
В следующую секунду она резко согнулась, выгнув узкую спину, подставила сложенные ладони ко рту, и уста её исторгли чёрную струю густой дымящейся крови. Когда ладони наполнились до краёв, она остановилась, шумно и часто дыша, и поднесла импровизированную чашу ко рту обитательницы могилы. Обезображенное создание, которое Екатерина любовно называла матерью, припало к её рукам и принялось, хрипя, жадно пить.
Девушка, чей подбородок был перепачкан кровью, успокоила дыхание и с довольной усмешкой обернулась к Эдуарду. Было хорошо видно, как она вдруг разом побледнела, черты лица заострились, и только в глазах бесновался плотоядный огонь.
— Как ты помнишь из моего рассказа, все сочли мою мать мертвой, и отчасти это было правдой. Ни один человек не смог бы выжить в этом жутком пламени. Но мой отец… дитя ночи, он так сильно любил мать, что возвратил ей едва теплящуюся жизнь. Он обратил её, сделав подобной себе, хотя полное возрождение не наступило. Должно было пройти много времени, прежде чем к ней вернулся былой прекрасный облик. Но, как бы то ни было, благодаря ему, ребёнок, которого Валентина носила под сердцем, выжил… Я была рождена в этой самой могиле в том далеком 1911 году. Но мой отец, следующий прихотям своей нечеловеческой натуры и неотступным голодом, покинул этот город, забрав меня с собой. Моя мать осталась в своей могиле, погружённая в долгий сон, сравнимый разве что со смертью.
Его глазам предстало тело, страшно изуродованное, словно побывавшее в пасти самой смерти. Это было кошмарное средоточие гармонии зрелого женского тела и того, что составляет внутреннюю суть человеческого строения. Эдуарда взяла оторопь при виде тонких безжизненных конечностей, в большинстве своем лишенных кожного покрова, проглядывающей сероватой плоти, жил и вен, проступающих костей. Местами этот анатомический театр сменялся поверхностью гладкой кожи, чей удивительный розовый оттенок разительно контрастировал с ужасающим взор зрелищем обнажённого человеческого мяса и костей. Лицо трупа представляло собой страшную застывшую маску открытых нервов, тонкого слоя плоти, челюстей, костей скул и лба; глаза были закрыты мягкой повязкой. Отросшие до шеи редкие, но уже начинающие виться волосы обрамляли этот гротескный лик. К счастью, оно было мертво, мертво уже многие годы… Или все-таки нет… Никаких следов разложения, а тем более тлетворного запаха Эдуард не ощущал.
— Матушка, проснись, — склонившись над телом, ласково произнесла Екатерина. — Матушка, это я…
Болезненное онемение, холодом растекшееся по рукам и ногам… Нереальность, невозможность происходящего, и в то же время гложущее чувство, что все это не мираж или болезненная галлюцинация… Все это Эдуард испытал в ту минуту, когда казавшееся мёртвым уродливое существо конвульсивно пошевелилось, очнувшись ото сна, как оно со свистом, хрипло втянуло в себя воздух, затем приподнялось и выпростало жуткие, обмотанные узкими лоскутами кожи, трясущиеся руки, за края гробницы. С помощью Екатерины оно приняло в могиле сидячее положение. Было видно, каждое движение, каждое едва уловимое соприкосновение с жёсткой поверхностью причиняет ему жесточайшие страдания.
Екатерина осторожно сняла повязку с головы ожившего трупа и стали видны большие, гноящиеся, с темными зрачками глаза, полностью лишённые век. Мороз прошел по коже Эдуарда, когда взгляды их пересеклись. Нескончаемая мука, страдание, слабость и ненависть затаились в самых мрачных недрах души, каким-то невероятным образом вернувшейся в оболочку, которую с трудом можно назвать человеческим телом.
Екатерина нежно, с бесконечной осторожностью провела пальцами по волосам существа, и оно судорожно прижалось к груди девушки.
— Познакомься, — с неподдельной тревогой в голосе произнесла юная красавица, — это моя мать, Валентина, заживо сожженная в результате несчастного случая, претворенного в жизнь воспитанницами женской гимназии сто лет тому назад. Будучи шестнадцати лет отроду, она познала невыразимые муки пламени, понять которые не в силах никто из ныне живущих… Сможешь ли ты хоть немного представить, через что ей пришлось пройти, чтобы вернуться к жизни? — Она вновь обратилась к прильнувшему к её груди ожившему созданию. — Мама, я пришла покормить тебя.
С этими словами девушка отстранилась от матери, встала на колени и положила обе руки себе на живот. Вскоре ее лицо исказила болезненная судорога, усиливающаяся с каждым разом. Она, не переставая, потирала живот и солнечное сплетение, судорожно хватала воздух, как при сильном удушье. Эдуард бросился было на помощь, но его остановил ставший неузнаваемым, страшный голос Екатерины: «Не смей приближаться».
В следующую секунду она резко согнулась, выгнув узкую спину, подставила сложенные ладони ко рту, и уста её исторгли чёрную струю густой дымящейся крови. Когда ладони наполнились до краёв, она остановилась, шумно и часто дыша, и поднесла импровизированную чашу ко рту обитательницы могилы. Обезображенное создание, которое Екатерина любовно называла матерью, припало к её рукам и принялось, хрипя, жадно пить.
Девушка, чей подбородок был перепачкан кровью, успокоила дыхание и с довольной усмешкой обернулась к Эдуарду. Было хорошо видно, как она вдруг разом побледнела, черты лица заострились, и только в глазах бесновался плотоядный огонь.
— Как ты помнишь из моего рассказа, все сочли мою мать мертвой, и отчасти это было правдой. Ни один человек не смог бы выжить в этом жутком пламени. Но мой отец… дитя ночи, он так сильно любил мать, что возвратил ей едва теплящуюся жизнь. Он обратил её, сделав подобной себе, хотя полное возрождение не наступило. Должно было пройти много времени, прежде чем к ней вернулся былой прекрасный облик. Но, как бы то ни было, благодаря ему, ребёнок, которого Валентина носила под сердцем, выжил… Я была рождена в этой самой могиле в том далеком 1911 году. Но мой отец, следующий прихотям своей нечеловеческой натуры и неотступным голодом, покинул этот город, забрав меня с собой. Моя мать осталась в своей могиле, погружённая в долгий сон, сравнимый разве что со смертью.
Страница 13 из 16
