В школе-госпитале для девочек города Предел содержаться подростки, чья социальная опасность доказана и не вызывает сомнений. Они определены сюда по решению суда за совершение особо тяжких преступлений. В основном — детоубийцы и те, кто избавился от своих родителей, учителей или одноклассников…
Добавить в моё избранное
56 мин, 21 сек 5289
Почти все они были пусты, только в самом конце коридора, у непрозрачной белой двери, ведущей в следующее отделение, обнаружилась обитаемая палата. Девочка спокойно спала, повернувшись к Рут. На ее лице не было следов безумия или физического страдания. Только на руке белел маленький пластырь, скрывая след от капельницы. Рут пришло в голову, что неплохо было бы прихватить отсюда какой-нибудь трофей — в доказательство того, что она здесь была. Например, спросить у девочки имя. Рут подергала ручку — дверь была закрыта.
Зато та самая дверь, ведущая в соседнее отделения легко поддалась. Она открылась, обдав Рут сухой искусственной прохладой хорошо кондиционированного воздуха, резким запахом лекарств и спирта.
На дверях палат не было замков потому, что это отделение оказалось реанимацией. Но у Рут не было никакого желания войти внутрь. Размеренное механическое дыхание оказалось звуком слаженной работы аппаратов искусственной вентиляции легких. Они управлялись одним компьютером, потому все поршни двигались одновременно.
Единственное, чего Рут по-настоящему боялась — болезней, врачей, всего, связанного с медициной. Потому ей захотелось поскорее уйти. И все же она подошла к окошку на двери соседней палаты и заглянула внутрь. Там лежал всего один человек. Бледный свет ночника очерчивал страшный профиль усохшего неподвижного лица. Рут показалось, что передней вовсе не девочка, а древняя старуха. Или восковая кукла, накрытая простыней до подбородка. Из-под нее торчали трубки и шнуры датчиков.
Рут вошла в палату и приблизилась к страшному скрюченному тельцу. Тонкая, темная как старый пергамент кожа обтягивает кости. Девочка под простыней не подавала никаких признаков жизни. Застыли, глазные яблоки, закрытые тончайшими пленками ссохшихся век. Прибор дышал за нее, из сухого черного рта торчал зонд для искусственного кормления. Рут не могла понять, что стало с этой девочкой, отчего она так ужасно состарилась. Какая-то болезнь? В гладкой, прилипшей к костям коже, читалось жуткое сочетание молодости и старости. Рут попятилась, сделала несколько шагов назад, пока спина ее не наткнулась на что-то твердое.
Девочка стояла за ее спиной. Высокая и очень худая с гладко обритой головой. Из-под белых кусочков пластыря пучками выходят тончайшие трубочки и электроды. Они тянутся к комбинированному прибору, который девочка прикатила с собой на маленькой каталке. Несколько перевернутых колб с лекарствами, подающимися под давлением по трубочкам, энцефалограф. Рут видела такие в кино и телепередачах. И тот прибор, к которому вели трубки капельниц, выходящие через прорези в длинной белой рубашке, Рут тоже видела. Прибор искусственного диализа. К таким подключают тех, у кого не работают почки.
Девочка сделала шаг назад и медленно разомкнула пересохшие губы, покрытые белесым налетом. Она не была призраком, но была куда страшнее призрака. Должно быть, именно так выглядит смерть, приходящая к пациентам палат для неизлечимо больных. Смерть-Девочка.
Рут встретилась взглядом с ее неподвижными затуманенными глазами и поняла, что девочка спит. Она ходила во сне, не воспринимая того, что происходит вокруг. Она не видела Рут, находясь в своем мире. Мире, откуда приходят сны. Туда уходят спящие, проваливаясь в мечту или кошмар. Там звучит чистейшее сопрано. И там никогда не кончается ночь.
Девочка обошла Рут, так, будто та была предметом мебели, и медленно двинулась к кровати, на которой лежало ссохшееся существо. Покачиваясь при каждом шаге, волоча за собой каталку. Она не тянула руки вперед, как лунатики из фильмов, но у Рут не было никаких сомнений в том, что девочка видит не все, что ее окружает. Ей доступна лишь небольшая часть мира бодрствования.
Девочка села на краешек кровати и легонько потрогала за плечо неподвижную мумию:
— Ты спишь? Спишь?
И запела чистым высоким голосом. Настолько совершенным, что он просто не мог принадлежать человеческому существу. Кварцевые лампы делали ее лицо призрачно-прозрачным. Синеватым. Неживым и неподвижным. Острый запах лекарств обрел холодные ноты. Стал похож на мятный леденец, тающий во рту, замораживал носоглотку, как кокаин.
Все будильники сломались, петухам не веришь,
Если больше не проснешься, то не постареешь.
И не верь календарям.
Улыбайся соловьям.
Улыбайся, улыбайся,
Никогда не просыпайся.
Рут попятилась. Уже все тело заледенело, закоченело. Ноги стали вялыми, слабыми, как стебли цветов, пахнущих транквилизаторами. Она открыла дверь спиной и продолжала пятиться, отступать.
Сделала шаг назад, еще шаг назад и налетела на робота-уборщика. Рут не устояла на безвольных ногах, покачнулась и рухнула на пол, опрокидывая робота.
Они упали, произведя невообразимый грохот, многократно отраженный стенами коридора. Даже лампы замигали чаще. Нервнее. Колба встроенного пылесоса раскололась — дешевые уборщики не приспособлены к таким падениям.
Зато та самая дверь, ведущая в соседнее отделения легко поддалась. Она открылась, обдав Рут сухой искусственной прохладой хорошо кондиционированного воздуха, резким запахом лекарств и спирта.
На дверях палат не было замков потому, что это отделение оказалось реанимацией. Но у Рут не было никакого желания войти внутрь. Размеренное механическое дыхание оказалось звуком слаженной работы аппаратов искусственной вентиляции легких. Они управлялись одним компьютером, потому все поршни двигались одновременно.
Единственное, чего Рут по-настоящему боялась — болезней, врачей, всего, связанного с медициной. Потому ей захотелось поскорее уйти. И все же она подошла к окошку на двери соседней палаты и заглянула внутрь. Там лежал всего один человек. Бледный свет ночника очерчивал страшный профиль усохшего неподвижного лица. Рут показалось, что передней вовсе не девочка, а древняя старуха. Или восковая кукла, накрытая простыней до подбородка. Из-под нее торчали трубки и шнуры датчиков.
Рут вошла в палату и приблизилась к страшному скрюченному тельцу. Тонкая, темная как старый пергамент кожа обтягивает кости. Девочка под простыней не подавала никаких признаков жизни. Застыли, глазные яблоки, закрытые тончайшими пленками ссохшихся век. Прибор дышал за нее, из сухого черного рта торчал зонд для искусственного кормления. Рут не могла понять, что стало с этой девочкой, отчего она так ужасно состарилась. Какая-то болезнь? В гладкой, прилипшей к костям коже, читалось жуткое сочетание молодости и старости. Рут попятилась, сделала несколько шагов назад, пока спина ее не наткнулась на что-то твердое.
Девочка стояла за ее спиной. Высокая и очень худая с гладко обритой головой. Из-под белых кусочков пластыря пучками выходят тончайшие трубочки и электроды. Они тянутся к комбинированному прибору, который девочка прикатила с собой на маленькой каталке. Несколько перевернутых колб с лекарствами, подающимися под давлением по трубочкам, энцефалограф. Рут видела такие в кино и телепередачах. И тот прибор, к которому вели трубки капельниц, выходящие через прорези в длинной белой рубашке, Рут тоже видела. Прибор искусственного диализа. К таким подключают тех, у кого не работают почки.
Девочка сделала шаг назад и медленно разомкнула пересохшие губы, покрытые белесым налетом. Она не была призраком, но была куда страшнее призрака. Должно быть, именно так выглядит смерть, приходящая к пациентам палат для неизлечимо больных. Смерть-Девочка.
Рут встретилась взглядом с ее неподвижными затуманенными глазами и поняла, что девочка спит. Она ходила во сне, не воспринимая того, что происходит вокруг. Она не видела Рут, находясь в своем мире. Мире, откуда приходят сны. Туда уходят спящие, проваливаясь в мечту или кошмар. Там звучит чистейшее сопрано. И там никогда не кончается ночь.
Девочка обошла Рут, так, будто та была предметом мебели, и медленно двинулась к кровати, на которой лежало ссохшееся существо. Покачиваясь при каждом шаге, волоча за собой каталку. Она не тянула руки вперед, как лунатики из фильмов, но у Рут не было никаких сомнений в том, что девочка видит не все, что ее окружает. Ей доступна лишь небольшая часть мира бодрствования.
Девочка села на краешек кровати и легонько потрогала за плечо неподвижную мумию:
— Ты спишь? Спишь?
И запела чистым высоким голосом. Настолько совершенным, что он просто не мог принадлежать человеческому существу. Кварцевые лампы делали ее лицо призрачно-прозрачным. Синеватым. Неживым и неподвижным. Острый запах лекарств обрел холодные ноты. Стал похож на мятный леденец, тающий во рту, замораживал носоглотку, как кокаин.
Все будильники сломались, петухам не веришь,
Если больше не проснешься, то не постареешь.
И не верь календарям.
Улыбайся соловьям.
Улыбайся, улыбайся,
Никогда не просыпайся.
Рут попятилась. Уже все тело заледенело, закоченело. Ноги стали вялыми, слабыми, как стебли цветов, пахнущих транквилизаторами. Она открыла дверь спиной и продолжала пятиться, отступать.
Сделала шаг назад, еще шаг назад и налетела на робота-уборщика. Рут не устояла на безвольных ногах, покачнулась и рухнула на пол, опрокидывая робота.
Они упали, произведя невообразимый грохот, многократно отраженный стенами коридора. Даже лампы замигали чаще. Нервнее. Колба встроенного пылесоса раскололась — дешевые уборщики не приспособлены к таким падениям.
Страница 10 из 16
