Спящие девочки

— Это не хирургия, не электрошок, как в старину. Теперь все делают химическим путем. Одни препараты вводят в вену, а другие прямо через дырочки, просверленные в черепе. Вставляют в них тоненькие трубочки с тупыми иглами и закачивают внутрь особые вещества. Некоторые думают, что кислоту или наркотики, но это неправда. Я хочу стать врачом, и я знаю об этом все. Рестриктазы — вещества, которые разрезают белковую цепочку на стыке определенных аминокислот. Они рвут нейроны в строго заданных местах, отделяют нужные куски, а потом лигазы сшивают их по-новому. Стирается только то, что нужно. Человек может работать на какой-нибудь игрушечной фабрике или в кондитерской. Остается полезным обществу и при этом совсем-совсем не опасным. Ну, твою соседку трудно будет разыграть, она ж по природе своей нарушительницей быть не может, но если надо — что-нибудь придумаем.

— Не надо. — Отрезала Рут.

— Да ладно тебе. В правом крыле ничуть не хуже, чем в левом. Просто воспиталок больше, вот и все. Кстати, Дора завернула своего новорожденного ребенка в полиэтиленовый пакет, чтобы малыш там задохнулся. Заметь, могла бы оставить на крылечке приюта братьев госпитальеров. Так что не жалей ее.

— Я никого не жалею. Просто интересно.

— Что? Что тебе интересно? — С готовностью спросила Джорджина.

— Да так. Многое. Кто такие Спящие Девочки? — В лоб спросила Рут.

— Те, кто умер там, на втором этаже. — Спокойно ответила Джорджина. — Девочек, у которых нет семьи, которых никто не хватиться, разбирают на донорские органы. Говорят, из-за того, что они умерли под наркозом, появляются все эти фантомы, голоса. Спящие Девочки как бы еще при жизни переселились в сны. Хотя, может, это и неправда. Но посмотреть в любом случае стоит. Мы все там были. Ходили посмотреть ночью. Эта толстуха мисс Морн всегда спит на посту, а на втором этаже вообще охраны нет, только медперсонал.

— И ты там была?

— Конечно. Я ж говорю, мы все были. Это вроде как боевое крещение, понимаешь? Двери, ведущие во все общие помещения и на лестницы, ночью открываются, чтобы роботы-уборщики могли беспрепятственно туда попасть. Ну, я не обещаю, что ты увидишь Спящих Девочек, но в любом случае посмотреть есть на что. Но об этом никому не слова. Смотри, как бы не подслушали. За проникновение на второй этаж жизнь сокращают на год, там даже предупреждение на второй двери висит, так что смотри.

За дверью, занавешенной белоснежной шторкой начиналась лестница на второй этаж. Там тоже была дверь и на ней, как и говорила Джорджина, висела предупреждающая табличка: «Вход строго воспрещен всем, кроме медперсонала. Наказание — сокращение жизни на один год».

Позади остался пустой коридор с узором мраморных крестов на полу. Спящая за столиком мисс Морн. И та самая дверь, которую коснулась рука поющего призрака с той стороны. Как ни странно, глубокой ночью здесь было не так страшно, как тем вечером, когда Рут услышала колыбельную.

Она медленно поднималась по ступенькам, прислушиваясь. Стояла нежная спящая тишина, и она совсем не пугала, хотя именно в такой тишине должны смотреть свои сны Спящие Девочки. Единственным звуком, который слышала Рут, было размеренное шипение воздуха, похожее дыхание огромного существа. Подойдя ближе к источнику звука, Рут поняла, что его издает какой-то механизм. Скорее всего, вентиляционная система.

Рут привыкла не бояться ночи. Любить — еще не значит не испытывать страха. Все, кого Рут знала, испытывали патологическую любовь к тому, что вызывает страх. Боялись того, что любили, чего желали. Рут не только любила ночь, но и не испытывала ужаса перед ней. Особенно после смерти Проповедника. Она улыбалась, воображая, как страшно было здесь Джорджине или Саше, Валентине, Анне, Жанет и особенно Клариссе. Но Рут кралась по ступенькам, представляя, как тот, кто столкнется с ней, испугается больше, чем она.

В памяти всплывали витиеватые гитарные рифы, полет смычков и торопливый сладкий полушепот Августы Моро — вокалистки «Черного бархата»:

Что скажу тебе, не знаю,

Всё пока без новостей.

Мир раскрашен вероналом,

Сладким запахом костей.

Твоё имя съела жажда,

Голод образ поглотил,

Я не знаю, и не знала:

Ты молчание простил?

Ногти чёрные и платье,

А лицо — белее пудры.

Не страшат меня распятья -

Мы древнее Камасутры.

Не боюсь крестов и пуль,

Не ищи во мне испуг…

Только бледная заря

Гильотиной станет вдруг…

И Рут толкнула дверь, ведущую в темный больничный коридор. Редкие кварцевые лампы окрашивали белые поверхности фиолетово-синим. Они стрекотали, как электронные сверчки. Механическое дыхание теперь стало совсем близким, совсем не страшным.

Она пошла на звук, по пути заглядывая в окошки на дверях палат.