Вечер не задался сразу. Когда он опоздал на автобус, это казалось обычной мелкой неприятностью, но тут же, как на заказ, возникла длинная пробка, в которой такси простояло битый час. После долгих блужданий по частному сектору, где таксист громко матерился, прыгая по пригоркам на хрупкой иномарке, они добрались до центра. В тот самый миг, когда он выбрался из машины, хлынул мерзкий холодный дождь. Зонта, конечно же, не было.
Добавить в моё избранное
59 мин, 47 сек 8928
Он застыл в сидячей позе на кровати и мог только скалить зубы, силясь сдвинуться с места. А глаза наблюдали, как оно открыло дверь, и закричала удивленная Любочка. Потом…
Потом был нож, распятие на секретарском столе и по-мясницки ловкое потрошение. Два надреза крест-накрест от груди до пупка. И скользкие, разваливающиеся в руках органы, извлеченные наружу. Если бы в желудке оставалось хоть что-то, Кирилла бы вырвало, но после ночного откровения в больнице остались только судороги.
Никто не слышал криков. Даже огромная лужа свободно текущей крови на полу не проходила сквозь перекрытия и не расцветала бурым пятном на потолке нижнего этажа. Оно умело создавать барьер для своих отвратительных занятий, ограждаться от окружающего мира. Он был уверен, что никто не войдет из коридора, никто не услышит и не заподозрит ничего, и даже подбиравшаяся к порогу кровь остановится у косяка. Таково было преимущество потустороннего убийцы в сравнении с земными маньяками. А еще умение избавляться от следов и исчезать. Ужасный, эффективный и демонический механизм убийства, выпущенный в мир. Выпущенный самим Кириллом.
Убив Любу, оно исчезло. Но ненадолго. Следующий приступ случился, когда он без сил упал возле кровати. Теперь это была кабинка женского туалета и лицо девушки из соседнего офиса. Кирилл старался не смотреть, но кровь, казалось, брызгала сквозь веки, шипела как кислота и выжигала прямо в мозгу уродливую картину. Удары изогнутого, похожего на клык, на змеиное жало лезвия, быстрые и резкие как фрикции. Отвратительный смрад. Почти физически ощутимое биение останавливающегося сердца.
Страх и боль не ушли. Они затихли, приглушенные отупением, тягостной усталостью, наступающей в страдании со временем. Кирилл лежал и смотрел на чужую смерть, неспособный кричать и двигаться. Он не моргал, позволяя слезам капать на ковер. Оно расправилось с очередной жертвой и исчезло, позволив дышать. Через пять минут все повторилось, на этот раз в подсобке супермаркета. Он разглядел синюю форму молодой продавщицы с кассы, а потом снова замелькал нож, и синева превратилась в багрянец.
Когда-то давно Кирилл читал об аде. Он никогда не понимал, почему преисподняя представлялся конкретным местом с огнем и физическим страданием. Вечная пытка, истязания, даже горение в озере огненном, были смешны с точки зрения человеческой психики. Со временем он понял, что старые, средневековые описания ада были составлены примитивным разумом, неразвитым воображением тогдашних писателей Библии. Примитивные народы Земли не поняли бы сложных, утонченных видов муки, которые смог изобрести и описать человеческий разум, развращенный прогрессом и опытом.
Самым великим страданием всегда было и будет бессилие. Беспомощность, полнейшая неспособность что-то изменить. Ты остаешься безвольным зрителем, массовкой в чем-то страшном, в чем-то противном богу и человеку. Но все решается кем-то другим. Ты наблюдаешь и испытываешь страдание не от того, что сделают с тобой, но от того, что творят помимо тебя, сквозь тебя. Кирилл, целый и невредимый, беспомощно смотрел, как его ножом убивает женщин из его памяти человек с его лицом. И ничего, совсем ничего не мог сделать.
Кровь, слезы, крики, страх и боль. Они проходили сквозь него и били сильнее, чем любое оружие. Зло творилось перед глазами. Зло, которое он каким-то образом помог впустить в реальность. Кирилл понял, что причастен. Иначе с ним не случилось бы всего этого. Его желания, его проклятая жалость к себе, эгоистичные переживания и глупая гордыня неудачника — вот что стало топливом для ожившего отражения. Разве не с фантазии о владении чужой женщиной начался кошмар? Разве не с озлобленности полупьяного кретина? Ослепленный отчаянием, Кирилл обвинил себя во всем и ни на миг не усомнился в справедливости обвинения.
Очередной сеанс прекратился. Глаза двойника закрылись, и Кирилл почувствовал, что может встать. Краткий миг, передышка перед очередной пыткой. Надо было что-то делать. Хоть что-нибудь, что угодно!
Остановить его. Как? Связь работает лишь в одну сторону, получается только смотреть. Ни найти, ни остановить.
В одну сторону? Но как-то же он переместился в больницу! Значит, что-то сделать можно.
Нет. Нет, теперь не получится. Оно же сказало, что нуждалось в убийствах. Оно набиралось силы. Тогда исчадие ада было слабее. Теперь же не получалось даже говорить.
Прервать связь. Надо прервать связь. Чем угодно. Как угодно. Невозможно дальше терпеть это истязание духа! Еще одного расчленения он не выдержит. Лучше…
Смерть! Смерть, черт подери! Ответ на все вопросы! Прерванная связь, возможно, исчезновение злобной копии! Конец пытке.
Убить себя? О боже…
«Прекрати, сукин сын!» — закричал кто-то внутри. Кто-то очень знакомый:«Не смей сейчас жалеть себя! Твоими руками он убил столько людей! Подними задницу и поступи как мужчина хоть раз!»
Но правда ли есть смысл?
Потом был нож, распятие на секретарском столе и по-мясницки ловкое потрошение. Два надреза крест-накрест от груди до пупка. И скользкие, разваливающиеся в руках органы, извлеченные наружу. Если бы в желудке оставалось хоть что-то, Кирилла бы вырвало, но после ночного откровения в больнице остались только судороги.
Никто не слышал криков. Даже огромная лужа свободно текущей крови на полу не проходила сквозь перекрытия и не расцветала бурым пятном на потолке нижнего этажа. Оно умело создавать барьер для своих отвратительных занятий, ограждаться от окружающего мира. Он был уверен, что никто не войдет из коридора, никто не услышит и не заподозрит ничего, и даже подбиравшаяся к порогу кровь остановится у косяка. Таково было преимущество потустороннего убийцы в сравнении с земными маньяками. А еще умение избавляться от следов и исчезать. Ужасный, эффективный и демонический механизм убийства, выпущенный в мир. Выпущенный самим Кириллом.
Убив Любу, оно исчезло. Но ненадолго. Следующий приступ случился, когда он без сил упал возле кровати. Теперь это была кабинка женского туалета и лицо девушки из соседнего офиса. Кирилл старался не смотреть, но кровь, казалось, брызгала сквозь веки, шипела как кислота и выжигала прямо в мозгу уродливую картину. Удары изогнутого, похожего на клык, на змеиное жало лезвия, быстрые и резкие как фрикции. Отвратительный смрад. Почти физически ощутимое биение останавливающегося сердца.
Страх и боль не ушли. Они затихли, приглушенные отупением, тягостной усталостью, наступающей в страдании со временем. Кирилл лежал и смотрел на чужую смерть, неспособный кричать и двигаться. Он не моргал, позволяя слезам капать на ковер. Оно расправилось с очередной жертвой и исчезло, позволив дышать. Через пять минут все повторилось, на этот раз в подсобке супермаркета. Он разглядел синюю форму молодой продавщицы с кассы, а потом снова замелькал нож, и синева превратилась в багрянец.
Когда-то давно Кирилл читал об аде. Он никогда не понимал, почему преисподняя представлялся конкретным местом с огнем и физическим страданием. Вечная пытка, истязания, даже горение в озере огненном, были смешны с точки зрения человеческой психики. Со временем он понял, что старые, средневековые описания ада были составлены примитивным разумом, неразвитым воображением тогдашних писателей Библии. Примитивные народы Земли не поняли бы сложных, утонченных видов муки, которые смог изобрести и описать человеческий разум, развращенный прогрессом и опытом.
Самым великим страданием всегда было и будет бессилие. Беспомощность, полнейшая неспособность что-то изменить. Ты остаешься безвольным зрителем, массовкой в чем-то страшном, в чем-то противном богу и человеку. Но все решается кем-то другим. Ты наблюдаешь и испытываешь страдание не от того, что сделают с тобой, но от того, что творят помимо тебя, сквозь тебя. Кирилл, целый и невредимый, беспомощно смотрел, как его ножом убивает женщин из его памяти человек с его лицом. И ничего, совсем ничего не мог сделать.
Кровь, слезы, крики, страх и боль. Они проходили сквозь него и били сильнее, чем любое оружие. Зло творилось перед глазами. Зло, которое он каким-то образом помог впустить в реальность. Кирилл понял, что причастен. Иначе с ним не случилось бы всего этого. Его желания, его проклятая жалость к себе, эгоистичные переживания и глупая гордыня неудачника — вот что стало топливом для ожившего отражения. Разве не с фантазии о владении чужой женщиной начался кошмар? Разве не с озлобленности полупьяного кретина? Ослепленный отчаянием, Кирилл обвинил себя во всем и ни на миг не усомнился в справедливости обвинения.
Очередной сеанс прекратился. Глаза двойника закрылись, и Кирилл почувствовал, что может встать. Краткий миг, передышка перед очередной пыткой. Надо было что-то делать. Хоть что-нибудь, что угодно!
Остановить его. Как? Связь работает лишь в одну сторону, получается только смотреть. Ни найти, ни остановить.
В одну сторону? Но как-то же он переместился в больницу! Значит, что-то сделать можно.
Нет. Нет, теперь не получится. Оно же сказало, что нуждалось в убийствах. Оно набиралось силы. Тогда исчадие ада было слабее. Теперь же не получалось даже говорить.
Прервать связь. Надо прервать связь. Чем угодно. Как угодно. Невозможно дальше терпеть это истязание духа! Еще одного расчленения он не выдержит. Лучше…
Смерть! Смерть, черт подери! Ответ на все вопросы! Прерванная связь, возможно, исчезновение злобной копии! Конец пытке.
Убить себя? О боже…
«Прекрати, сукин сын!» — закричал кто-то внутри. Кто-то очень знакомый:«Не смей сейчас жалеть себя! Твоими руками он убил столько людей! Подними задницу и поступи как мужчина хоть раз!»
Но правда ли есть смысл?
Страница 12 из 17
