— Эй-эй, вьюнош, ты чего зеленеешь? Возьми-ка там, в шкафу нашатырь, — говорящий скосил глаза на долговязого парня, — Слушай, давай я тебя хлорофиллом буду называть, а? «Любящий зелень»… Красивое имя, почти греческое: Эсхил… Хлорофилл.
Добавить в моё избранное
67 мин, 12 сек 1763
Загасив сигарету, спросила, крикнув из гостиной:
— Слушай, что такое Эвноя? Понимаешь, Антон в этом его состоянии все твердил, что его хотят убить, потом стал что-то бормотать про Лету и про… Эв…
Валерий в последний раз взглянув в окно, повернулся:
— Эвноя, Майя, Эвноя. — он зашел и сел рядом с ней в темноте.
— Это из христианской мифологии, Майечка, о Земном Рае. Лета и Эвноя — два рукава одной реки, Потока, которая течет через Земной Рай. Лета смывает память о всех грехах, совершенных людьми, Эвноя — воскрешает в человеке воспоминание о всех добрых делах.
Он обнял ее и почувствовал, как она, судорожно всхлипнув, вздохнула.
Антон спускался по лестнице опустошенный и безучастный. Временами он врезался то плечом, то локтем в ледяную и твердую стену, нога пару раз соскальзывала со ступеньки, и он чуть было не шлепался всей своей нескладной конструкцией из костей и резиновых мышц на цементные ступени, но продолжал спускаться к ожидающему такси. Он с усилием собирал свои мысли вместе, словно разбросанные и тяжелые чугунные болванки, которые перекатываются с места на место синхронно с покачиванием его непослушного тела и больно жалят пальцы при каждой неосторожной попытке сдвинуть их вместе.
— Только не домой… на вокзал… или в медвытрезвитель… или в кино… важнейшее из искусств…
В лицо ему пахнуло свежестью ночи. Он осторожно переступил порог подъезда и поднял голову.
Прямо перед ним, у крыльца стояла большая черная машина с тонированными стеклами.
VIII.
Его везли быстро. Глаза не поспевали за мелькающими неоновыми пятнами улицы. Свернув, автомобиль прошелестела шинами по глухой с высокими каштанами аллее и въехал, не сбавляя скорость, в металлические ворота. Мягко сбросив скорость, машина остановилась.
Антон вглядывался в темноту за окном и отказывался верить. Машина, черный Мерседес стояла перед дверями морга.
Его возница, молодец с исцарапанным маловыразительным лицом, выгреб Антоново тело из машины и незлобиво подтолкнул к дверям. Внутри вспыхнул свет, и они прошли в ординаторскую. «Исцарапанный» указал Антону на стул«Садись!», а сам прошел к рукомойнику в дальнем углу комнаты и помочился в раковину.
Сидели молча и чего-то ждали. Антон придремывал, рискуя свалиться со стула. Наконец, снаружи хлопнула дверь машины, и в комнату вошел Валерий Андреевич. Не останавливаясь, он подошел к Антону и коротким ударом сбоку в челюсть свалил его на пол. Потом присел возле шевелящегося тела, крепко, так, что Антон почувствовал сквозь пелену обморока, как выскакивают из кожи головы пучки волос, схватил его за затылок и несколько раз ударил лицом об пол.
— Эй, Морген, ты не перестарайся! — лениво обеспокоился со своего стула «оцарапанный».
Валерий Андреевич поднялся и вытер руки носовым платком.
Первое, что ощутил Антон, выныривая из забытья, был холод цементного пола прижатого к его лицу. Он сделал попытку подняться, но рука, на которую он оперся, подогнулась, и он завалился куда-то вбок и так и остался лежать. Снизу от пола пространство комнаты казалась перекошенным и мало узнаваемым. Узкая щель под шкафами и тумбочкой была забита пылью, каким-то мусором, и потерянный когда-то колпачок от шариковой ручки лежал прямо перед его лицом. Он снова зашевелился, и, в конце концов, ему удалось сесть, привалившись спиной к ножке стола.
Валерий Андреевич наблюдал, как копошиться на полу Антон. Потом подсел рядом.
— Так, Антон, объясняю. — деловито начал Валерий Андреевич и, встретив мутный взгляд Антона, подбодрил его — Соберись-ка! Давай-давай, прочухивайся! Время не ждет!
Он приобнял Антона за плечи и стал ему втолковывать:
— Понимаешь, Антоха, мы на самом деле никак не можем найти этого Кирьянова. Друг твой Миша сыграл с нами плохую шутку — запрятал его куда-то. Ты же знаешь, Миша сам вел всю эту бухгалтерию: нумерация кадаверов, приход-уход, сам их распределял по бассейнам… так ведь, Антон?
Он тряхнул его за плечи, и голова Антона сама по себе качнулась в знак согласия.
— Ну вот… Миша, чудак-человек, взял да и сыграл с нами в кошки-мышки! Да как-то очень неудачно для себя. Понимаешь, решил сам поплавать в наших бассейнах, да сердце вот не выдержало… И потом, ты может этого и не знаешь, формалин — чертовски вредная и неприятная штука для здоровья: слизистая глаз, легких, глотки так и плавится, так и плавится от этого формалина, особенно, если плавать в нем… Просто ужас какой-то!… А Кирьянов этот нам ох, как нужен! Понимаешь? Так что на тебя одного надежда! Ты уж, того, не подведи!
Антон слышал слова, обращенные к нему, слышал и ничего не понимал. Он только снова согласно кивнул, да так и поник головой.
Валерий Андреевич огорченно вздохнул, поднялся с пола и попросил «оцарапанного»:
— Перетащи-ка его в зал, Костя.
— Слушай, что такое Эвноя? Понимаешь, Антон в этом его состоянии все твердил, что его хотят убить, потом стал что-то бормотать про Лету и про… Эв…
Валерий в последний раз взглянув в окно, повернулся:
— Эвноя, Майя, Эвноя. — он зашел и сел рядом с ней в темноте.
— Это из христианской мифологии, Майечка, о Земном Рае. Лета и Эвноя — два рукава одной реки, Потока, которая течет через Земной Рай. Лета смывает память о всех грехах, совершенных людьми, Эвноя — воскрешает в человеке воспоминание о всех добрых делах.
Он обнял ее и почувствовал, как она, судорожно всхлипнув, вздохнула.
Антон спускался по лестнице опустошенный и безучастный. Временами он врезался то плечом, то локтем в ледяную и твердую стену, нога пару раз соскальзывала со ступеньки, и он чуть было не шлепался всей своей нескладной конструкцией из костей и резиновых мышц на цементные ступени, но продолжал спускаться к ожидающему такси. Он с усилием собирал свои мысли вместе, словно разбросанные и тяжелые чугунные болванки, которые перекатываются с места на место синхронно с покачиванием его непослушного тела и больно жалят пальцы при каждой неосторожной попытке сдвинуть их вместе.
— Только не домой… на вокзал… или в медвытрезвитель… или в кино… важнейшее из искусств…
В лицо ему пахнуло свежестью ночи. Он осторожно переступил порог подъезда и поднял голову.
Прямо перед ним, у крыльца стояла большая черная машина с тонированными стеклами.
VIII.
Его везли быстро. Глаза не поспевали за мелькающими неоновыми пятнами улицы. Свернув, автомобиль прошелестела шинами по глухой с высокими каштанами аллее и въехал, не сбавляя скорость, в металлические ворота. Мягко сбросив скорость, машина остановилась.
Антон вглядывался в темноту за окном и отказывался верить. Машина, черный Мерседес стояла перед дверями морга.
Его возница, молодец с исцарапанным маловыразительным лицом, выгреб Антоново тело из машины и незлобиво подтолкнул к дверям. Внутри вспыхнул свет, и они прошли в ординаторскую. «Исцарапанный» указал Антону на стул«Садись!», а сам прошел к рукомойнику в дальнем углу комнаты и помочился в раковину.
Сидели молча и чего-то ждали. Антон придремывал, рискуя свалиться со стула. Наконец, снаружи хлопнула дверь машины, и в комнату вошел Валерий Андреевич. Не останавливаясь, он подошел к Антону и коротким ударом сбоку в челюсть свалил его на пол. Потом присел возле шевелящегося тела, крепко, так, что Антон почувствовал сквозь пелену обморока, как выскакивают из кожи головы пучки волос, схватил его за затылок и несколько раз ударил лицом об пол.
— Эй, Морген, ты не перестарайся! — лениво обеспокоился со своего стула «оцарапанный».
Валерий Андреевич поднялся и вытер руки носовым платком.
Первое, что ощутил Антон, выныривая из забытья, был холод цементного пола прижатого к его лицу. Он сделал попытку подняться, но рука, на которую он оперся, подогнулась, и он завалился куда-то вбок и так и остался лежать. Снизу от пола пространство комнаты казалась перекошенным и мало узнаваемым. Узкая щель под шкафами и тумбочкой была забита пылью, каким-то мусором, и потерянный когда-то колпачок от шариковой ручки лежал прямо перед его лицом. Он снова зашевелился, и, в конце концов, ему удалось сесть, привалившись спиной к ножке стола.
Валерий Андреевич наблюдал, как копошиться на полу Антон. Потом подсел рядом.
— Так, Антон, объясняю. — деловито начал Валерий Андреевич и, встретив мутный взгляд Антона, подбодрил его — Соберись-ка! Давай-давай, прочухивайся! Время не ждет!
Он приобнял Антона за плечи и стал ему втолковывать:
— Понимаешь, Антоха, мы на самом деле никак не можем найти этого Кирьянова. Друг твой Миша сыграл с нами плохую шутку — запрятал его куда-то. Ты же знаешь, Миша сам вел всю эту бухгалтерию: нумерация кадаверов, приход-уход, сам их распределял по бассейнам… так ведь, Антон?
Он тряхнул его за плечи, и голова Антона сама по себе качнулась в знак согласия.
— Ну вот… Миша, чудак-человек, взял да и сыграл с нами в кошки-мышки! Да как-то очень неудачно для себя. Понимаешь, решил сам поплавать в наших бассейнах, да сердце вот не выдержало… И потом, ты может этого и не знаешь, формалин — чертовски вредная и неприятная штука для здоровья: слизистая глаз, легких, глотки так и плавится, так и плавится от этого формалина, особенно, если плавать в нем… Просто ужас какой-то!… А Кирьянов этот нам ох, как нужен! Понимаешь? Так что на тебя одного надежда! Ты уж, того, не подведи!
Антон слышал слова, обращенные к нему, слышал и ничего не понимал. Он только снова согласно кивнул, да так и поник головой.
Валерий Андреевич огорченно вздохнул, поднялся с пола и попросил «оцарапанного»:
— Перетащи-ка его в зал, Костя.
Страница 12 из 19
