Простынка

Анна Петровна Скрепка, пожилой культуровед, маг и все такое прочее, собирала друзей и гостей раз в неделю. Непременными участниками вечеров

являлись бабушка Ташкентская, рассыпающийся от старости филолог А. Ж. Ивановых, внучка Скрепки пятнадцатилетняя Алла и ведущий специалист по русской ненормативной словесности Сергей Блинцов. Это тот, который попав на телевидение, не преминул заматериться. (После этого его долго не приглашали, пока он каким-то образом не купил права на проведение какого-то западного шоу.) Теперь он постоянно был на TV. Это его немного напрягало, так как Сергей в глубине своей чувствовал себя неопанком.

В тот вечер помимо уже перечисленного народа пришли люди совершенно неизвестные. Среди них — крутой какой-то, весь в перстнях, в золоте. Подруга крутого — девочка лет двадцати, хлюпкая, но самодовольная швабра со взглядом говорящей змейки. Также — две соседки Ищенко, любительницы повздорить. Чемпион Москвы по курению-2001 Николай Разков. Анонимный писатель Ганс Христиан Кристиан, молодой и крикливый, влюбленный в свой псевдоталант, ненавидящий все западное, опубликовавший один рассказ в какой-то самиздатовской газете, и — штук двадцать — в Интернете. Привели сюда и бомжа какого-то. Словом, публика собралась разношерстная, что и требовалось.

— Ты особо не волнуйся, — сказала Ищенко Простынке, — хочешь — верь, хочешь — не верь. Веселись, и все. Я сама к этому никак не отношусь.

— Ты не веришь в то, что происходит?

— Ты чо? Еще ничего не происходит.

— Ну будет происходить.

— Ну, так и говори.

— Извини. Я часто бываю косноязычной.

— А. Ладно. Слушай. Тут такое дело. Обычно все накуриваются дряни. Говорят, что под дрянью, можно увидеть что угодно. Но хрен там. Дрянь — это всего лишь дрянь. Одного прет, другого — и не прет. Бегину трава не берет. Она может на спор выкурить хоть мешок, и ничего не будет. Она даже ширнуться может. Нет, она не наркоманка. Ну, например, взять двигатель. Если залить в него бензину, то он поедет. А если залить бензину в тебя, то ты умрешь. Так и с ней.

— Почему?

— Авторегенерация.

— Да ну нафиг!

— Во. Отвечаю, — Ищенко щелкнула себе по зубу, — она курит со всеми просто так. Я сама видела, как она по ошибке вместо воды вмазала уксусной эссенции. Хоть бы хрен.

— Может она терминатор?

— Черт его знает.

— Ты ведь ее давно знаешь.

— Оно тебе надо, что я знаю. Это одних нас касается.

— Это что, так секретно.

— Это вообще не секретно.

Бегина сидела в углу стола, отрешенно жуя макароны. Когда макароны закончились, она подложила себе еще. Забыв про кетчуп, она пользовалась в качестве разбавителя чаем. Простынка следила за ней. Всякий раз, когда ей казалось, что их взгляды сойдутся, она отворачивалась. Бегина же и не собиралась интересоваться кем или чем-либо. Макарон было много. Обилие вареных мучных изделий не действовало на ее организм никак. Возможно, что Бегина в разрезе выглядела вообще парадоксально. Например, рот, а дальше — открытое пространство абсурда.

И все же их взгляды сошлись. Простынка вздрогнула. Ей казалось, что маленькие заплывшие жиром глазки выпустят из себя смертоносные лучи. Нечто ужасное проколет ее мозг, вселится в нее, завладеет ей. На секунду-другую восприятие ее вдруг заледенело. Она увидело черную структуру, которой было все равно. Макароны и впрямь летели мимо, куда-то в воронку.

Черное ждало своего часа. И тут Бегина, не меняя своего лица, показала Простынке язык и вернулась к своей бесконечной трапезе.

— Никогда не верь тому, что чувствуешь, — донеслись тут до простынкиного сознания слова Ищенко.

— Что?

— На прошлой неделе мы вызывали дух Пушкина. Тот еще тип.

— И чо спрашивали?

— А… Всякое.

— И что он ответил.

— Да ничего. Анна Петровна, прикинь, спрашивает его, что, мол, делает сейчас ее сын.

— И чо?

— Да я ебу что ли, отвечает.

— Что, так и ответил?

— А то.

— Так он же Пушкин.

— Ну, видать, такой он и есть, Пушкин. Блинцов, он ведь не дурак, правда. Такую программу ведет. Словарь ненормативного слова составляет. Он даже и выпускал что-то.

— А?

— Да что ты акаешь. Затычки, что ли, в ушах.

— Не.

— Ладно. Но ты сама увидишь. Все думают… Как бы тебе сказать. Каждый дрочит, как он хочет. Верят, то есть, в то, что они хотят верить. Вот ты…

— Что я… Я не знаю.

— Да хрен там. Ты просто самой себе боишься признаться. А если научишься признаваться, будешь такое скользкой типихой, что ваще, я не знаю. Помнишь, было сколько там лет Пушкину… Ну хрен с ним, хоть Лермонтову. Собралось столько долбоебов на площади! Не, я не говорю, что им это надо. Им просто надо походить средь шумного бала.