Простынка

Каблуки словно предназначались для того, чтобы кого-то растоптать. В тонких руках сверхзубастый субъект держал по ножу. Один — не менее метра в длину, кухонный, с костяной ручкой, другой — широкий, для рубки мяса.

Щелкнув ртом, Мандит сделал какое-то танцевальное движение на столе, вынул откуда-то полосатый шарф и повязал себе вокруг шеи.

— Во бля, — сказал Блинцов.

— Где, где?— вдруг спросил Мандит тоскливо скрипучим голосом, и, прокашлявшись, обратил внимание на Бегину, — А-а-а, — сказал он более бодро.

Бегина перестала жевать и нервно вопросила:

— Хули уставился, зубы хреновы?

— Зубы зубам рознь, — отвечал Мандит, — а что смотрю? А что мне не смотреть на тебя, красавица ты моя. Ой, сколько гемору-то вокруг! Ох, и перхоть! А хочешь, я от тебя отстану! Да и песню спою… Тут он запел, и голос был хуже, чем у бензопилы «дружба».

Собрался у нас народ,

А зачем — не знаю.

Собрался народик в стаю,

Ебаный в рот!

Справа Бегина сидит,

Мудрым глазом шевелит.

Слева Ищенко сидит,

У нее пизда болит!

Участники сеанса ахнули. Ищенко нервно закурила. Простынка вжалась в спинку дивана, боясь осложнений.

— Как я, а? — вскричал Мандит. — Верно подметил, а? Давеча вы ебались, Людмила, с Петром Петровичем Корольковым! Трудный, надо сказать, поступок. Петр Петрович — ни стар, ни млад, но на хуй богат. Горяч, словно на футбольном поле мяч. Люду, Люду он имел, и потел, так потел…

— Ты чо, фигня зубастая, — обиделась Ищенко.

— Фигня, не фигня, а правду знаю, — отозвался Мандит. — Верно, госпожа Ташкентская, честнейший вы человек.

Вы думаете, что я расскажу о морали.

Да хуй там, от морали уже и кони устали.

Устали, усрались, упали.

То, что о славе мечтали…

Все мечтали. Я ведь не судья, да. Я просто вас обломаю. Вы мечтали рано умереть? Так вы ведь уже стары, как ржавчина. Куда вам еще мечтать… Нет, я вам не запрещаю. Ебите свои мозги чем хотите. Вы ведь думаете, что жизнь никогда не закончится, да… Нет, умом-то понять можно. Но душой… Ее ведь надо еще и иметь. Я не в половом плане. Хотя у меня, конечно, кое-что имеется, хотя я все больше люблю пользоваться ножом.

Мандит щелкнул ножом о нож и высек искры…

— Я не судья. — Продолжал он. — Нахуя? Хуля толку. Вот у вас в квартире живет квартирант. Вы ему постоянно напоминаете, что вы его, как вы выражаетесь, впустили… Но вы ведь сдали в аренду комнату, а не впустили его. Он ведь не бездомный какой-то. Но зачем, зачем ебать мозги? Вам скучно? Вам не перед кем изъебнуться? Ваша плоть усохла. Пора в гроб! Пора! А вы все гниете, блюете своим высохшим лоном, по волосам которого гуляют моральные вши. Вы моете его, чтобы не было перхоти. Жаждете жить. Но ведь после смерти все начнется заново. Вы будете зреть. Будете хорошенькой. А потом придет он. Бум. Чмяк.

Что за грохот?

Поезд мчится?

Это хуй во мгле яриться!

Потом вас оплодотворят. Вы будете снова той же Ташкентской. Ну ладно о вас! Хуй с вами, золотая рыбка, хуй с вами. Анна Петровна, вы позвали меня, великого героя хуйни, и я вам все расскажу. Вы все узнаете. Во-первых, есть человек. Но не все человеки есть человеки. Герой Хуйни — звание особенное. Звание высокое и серьезное. Не для кого не секрет, что жизнь — это жисть, ну и все. Сегодня — жизнь, завтра — и пиздец завтра, а в чем же суть. А суть в том, что человек живет, чтобы жрать. А жрет он для того, чтобы срать! И больше нечего. Раньше он удобрял почву, гуляя по горам, полям, лесам, и это имело смысл. А сейчас! Но Герой Хуйни — это иное.

Взгрустнет порою он слегка,

И голова его святая

Увидит, как идут века,

На толщи света наседая.

Он не боится потому,

Что без проблем опять вернется.

В его душе огонь смеется,

Он неподвластен никому.

А ваша племянница. О! Хороша. Да, она вам не дочь. Но вы ведь волнуетесь.

Это все потому, что она имеет отношения с Павлом. А вы думаете, отношения то или сношения? А, как вы испугались!

Уж осень наступает.

Уж близится пиздец!

Да, это — осень правды, Анна Петровна. Еще чуть чуть, и листья опадут. Она не ебется, нет. Она сосет! Это хуже!

Общество вздрогнуло.

— Какая хуйня, — произнесла Бегина, насыпая себе новые макароны.

— Всему свое время, Людмила, — ответил ей Мандит, — я еще не ухожу.

Пиздец еще не щас!

Ему есть место в мире этом!

Когда услышишь бога глас,

Ты станешь медленным поэтом!

Средь нас один есть пидарас!

И знает он об этом!

А также, кроме шуток,

Есть лесбиян!

— Кто это? — не выдержала Простынка.

— Вот он! — Мандит ткнул ножом в сторону Блинцова.