Запыление

Вот Селенин начинает устанавливать личности подсудимых. Собаки по очереди встают, на них наводятся жадные камеры операторов, журналисты лихорадочно строчат в блокнотах. Свою вину они не отрицают, за исключением «оператора» Литвинова. Им понятно, в чем их обвиняют. Потом допрашивают потерпевших — дядю и тетю убитой. Родителей у неё не было, но она жила с успешными, состоятельными дядей и тетей. Убитая была им ближе родной дочери.

Наташа чувствует что ей трудно дышать, хрипы возвращаются. Она ерзает, часто дышит, хватается за сердце. Жара. Пыль. Болезненный свет. Черные фигуры в клетке. Злая тишина. Наташа чувствует слабые позывы паники. Приходится снова пользоваться аэрозолем. «При частом применении (чаще одного раза в час), возможны бронхоспазмы и скорая смерть», — вспоминает она аннотацию к препарату. Парень косится на неё; Наташа отмахивается и держится за сердце, будто готовясь поймать его на лету, если оно выпрыгнет из груди.

Начинается демонстрация вещдоков. Показывают съемку, сделанную Литвиновым. Многие в зале стонут и прикрывают разинутые рты. Наташа отворачивается, прижимается к плечу парня и ревет что есть мочи. Даже губы судьи волнительно дрожат. Еще бы! Там, на огромном плазменном экране, ясно видно, как толпа нелюдей что есть сил молотит девушку ногами. Съемка довольно низкого качества, но когда прокурор нажимает на паузу, всем ясно видна морда Федорова. Видно как девушку хватают за волосы, обессиленную отрывают от земли, а потом как куклу швыряют обратно на бетон. Когда на её голову падает шлакоблок, ручьи крови снимаются крупным планом. Раскроенная голова. Слипшиеся в крови волосы. Сентиментальная музыка, которую Литвинов наложил на клип. В зале оханье и аханье. Вид безжизненной фигуры девушки в красной куртке и в луже красной крови, поражает половину зала. Люди бледнеют, дрожат, выкатывают глаза. Даже приставы жуют жвачку чуть медленнее.

Идет допрос двух свидетелей — Михайлова и Забелина. Те не сообщают суду ничего нового, лишь пересказывают увиденное и услышанное. Больше свидетелей не имеется. Адвокат что-то яростно доказывает, машет руками, читает пламенные речи. Сволочь. Как не стыдно самому напрашиваться защищать таких негодяев, как он может отстаивать их права?

— Нет, извольте, — возражает прокурор. Наташа приходит в себя. — Вина как минимум трех человек очевидна. Во-первых, это товарищ Федоров, чьи отпечатки пальцев были найдены на шлакоблоке. Или вы хотите сказать, что Федоров заранее потрогал этот блок? Шел себе по стройке, случайно подошел к штабелю, случайно пощупал шлакоблок? Или же он оставил свои отпечатки когда швырял этот блок на голову своей жертвы? А Анциферов и Доронин? У них же кроссовки в крови! Или они тоже случайно проходили мимо? Прошли мимо тела, потоптались в крови, пошли далее? А отпечатки подошв на куртке убитой откуда? Не менее шести различных видов подошв…

— Вы сказали, что их шесть! — подскочил адвокат. — А подсудимых у нас семь! Литвинов, не так ли? Где его подошвы? Где кровь на его ботинках? Где его отпечатки на блоке?

— Оставьте Литвинова! — воскликнул Воронин. — Я говорю об остальных! В конце концов, хладнокровно снимать убийство на камеру — поступок тоже не совсем законный.

И опять у Наташи все плывет перед глазами. Все размазано. Прокурор и адвокат спорят о своих мелочах, судья бросает пару реплик. Вот прокурор демонстрирует заляпанные кровью кроссовки, вот он прет откуда-то сам шлакоблок. Наташа охает при виде орудия убийства, при виде пятна крови. Она снова плачет, парень успокаивает её. Она кладет свое лицо ему на плечо, тихо трясется. Голоса доносятся до неё как через подушку.

— И вот таким особо жестоким образом они пожелали разобраться с Малышевой, не так ли?

— Начальник! — вдруг раздался голос из клетки. Говорил Доронин. Огромный верзила. Судя по мускулам, его интеллект на нуле. Если на его пустой мозг хорошо повлиять, то Доронин может быть хорошей машиной в руках умных людей. Голос убийцы действует как скрип по стеклу. От этого мерзкого голоса тут же темнеет в зале. Это голос нелюдя. Голос антихриста. Голос, который по своей мерзости равен волчьему завыванию.

— Начальник, ты нас строго не суди. Мы же её только поколотить хотели, но не убивать.

— Замолчи! — срывается Воронин. — Вы «просто» ударили её вот этим вот предметом, — он указывает на шлакоблок, — и при этом хотели поколотить? Вы«просто» били её лицом об асфальт?«Просто» обрушили на неё град ударов? Извините, ваша честь.

— Да ничего, — отозвался Селенин. — Может быть, в понимании подсудимых это и есть «поколотить»? Да только такая экзекуция любого доведет до смерти. Двадцать два килограмма на голову… поколотить хотели.

— Вам не нравится? Слишком жестоко мы её порвали? — вдруг бубнит Федоров. Все в зале оборачиваются на него. Он сидит на скамье, лицо опущено, но заметно каждому. Морда узкая, лишь щеки слегка опухшие. Глаза мелкие. Черные волосы торчком.