Чумной

Когда к нему снова вернулась способность думать, принц уже вышел. Палач успел дернуть веревку еще два раза, прежде чем Хану потерял сознание.

Он очнулся почти сразу от ведра ледяной воды, которое помощник палача выплеснул ему на голову. Хану жадно втянул в себя воздух, чувствуя, как стекает вода по голове и голым плечам.

— Хилый, — неудовлетворенно произнес палач. — Сдохнет быстрее, чем говорить начнет. Ну? — обратился он к Хану, для убедительности снова дергая за веревку. — Расскажешь что-нибудь?

— Д-да… с-скажу… — выдохнул тот.

Неторопливо отвязав веревку, палач отпустил ее. Хану упал лицом на каменный пол. Некоторое время он лежал, пытаясь прийти в себя от снова нахлынувшей боли. О том, что, узнав про амулеты, его заставят творить их всю очень недолгую оставшуюся жизнь, он еще помнил, хотя теперь это казалось не таким уж и важным.

— Эск-кер просила м-меня защитить город. Я н-не знаю, почему чума сюда п-проникла. Надо с-спросить у м-мастера Арамьера, — выдавил он. — Т-тот должен знать.

— Ничего-то ты не понял, — вздохнул палач. Так вздыхают люди после долгого трудового дня, когда неожиданное и досадное препятствие мешает им отдохнуть.

Его помощник снова потянул веревку. Кажется, Хану потерял сознание второй раз, пока его поднимали, потому что очнулся он опять от вылитой на голову воды. Палач подошел к нему, нежно, как котенка, покачивая в руках кнут.

— О чем вы с принцессой сговорились?

— Я уже ск-казал! Н-ни о чем б-больше!

Равнодушно хмыкнув, палач неспешно и привычно размахнулся. Кнут прошелся по оголенной спине, сдирая кожу. Хану зажмурился, чувствуя, как не хватает в легких воздуха для крика, как стекает из раны кровь. Палач ударил еще раз. Наверное, не так уж это и страшно — умереть от отката. Сейчас, под пытками, или на несколько часов позже — невелика разница.

В голове, сквозь муть и эхо от собственного крика, медленно всплывала еще одна мысль. Был и другой выход — Хану учил это заклинание, наравне с другими, до которых успел добраться. Учил, хоть и не знал точно, какой от него эффект и как много сил оно потребует. Жаль, что использовать его он не мог — заклятия слагались на древнем, давно мертвом, языке. Попробуй он произнести пару слов оттуда, палач сразу поймет, что он задумал. Да Хану и не мог говорить сейчас, пока его спину полосовали кнутом.

Снова темнота, снова ледяная вода стекает по лицу. Сквозь мокрые волосы, спутавшиеся и закрывающие глаза, почти ничего не было видно. Не слушая, что говорит ему палач, Хану жадно и тяжело дышал. Нужно выиграть время. Немного, хотя бы пару минут. Нужно. Выиграть. Время.

В очередной раз дергается веревка, и от вывернутых плеч по телу проходит волна боли. Кнутом его больше не бьют — боятся, что он умрет слишком рано. Помощник палача наступает на веревку, связывающую ноги, тянет вниз. Хану воет, уже почти не думая о том, чтобы спастись. Ему только надо, чтобы это прекратилось.

— Хватит! Не надо! Я все скажу!

— Давно бы так, — одобрительно хмыкнул палач.

Хану едва не потерял сознание опять, пока его спускали. Лежа на холодном, покрытом грязью полу, он некоторое время пытался вернуть себе способность думать. Здесь, в пыточной, пятеро людей, кроме него. Амулетов — три. Палачи, два стражника и писать — не самые важные люди в Эргане, и вряд ли именно их будут пытаться защитить от чумы в первую очередь. Конечно, они это знают.

Палач, поторапливая, ткнул его носком сапога в лицо. Тянуть и обдумывать дальше было нельзя.

— Есть амулеты, — выдавил Хану. Голос после крика звучал хрипло и глухо. — Они защищают от чумы. У Эскер один, у меня с собой три… было. Подвеска, и два кольца.

Он не видел, но почувствовал, как переглядываются люди в камере. От писаря и молодого помощника палача исходило почти ощутимое напряжение. Самые слабые, самые младшие по рангу. Один из стражников подошел к сваленным у двери вещам, быстро обшарил их.

— Где они?

— Тамис их себе забрал, — кивнул на палача его помощник.

Тот сделал шаг назад, оглядывая вооруженных алебардами стражников в кольчугах. Вполне возможно, в городе у него была семья или другие близкие люди. И, наверное, он уже собирался отдать лишние амулеты им. Но отказывать в такой момент стражникам было чистым самоубийством. Тамис, напряженно улыбаясь, вынул из кармана штанов подвеску и два кольца.

— Надо сейчас же отдать их господину Калиару, — подал голос писарь. Не успел Хану подумать о том, что парнишка оказался на удивление честным, как тот добавил: — Я отнесу.

Дальше Хану не слушал. Заглушаемый разговором, постепенно переходящим в ругань, он начал произносить длинное певучее заклятье. О чем оно, он не понимал, и механически повторял все, что выучил. Единственным знакомым словом среди череды неясных и сложно произносимых было «Тевелес» — имя древней богини.