Я не спеша шел к своему дому, к которому вела дорожка, сделанная из песка и гравия. Мой дом ничем не отличается от остальных: старая пятиэтажка с облупившейся краской, пыльными окнами и ржавыми трубами, которые опоясывают дома. И такие унылые дома стоят повсюду, куда не глянешь, они вечно наводят тоску, утихомиривая все веселье и счастье, оставляя место только для скуки…
Добавить в моё избранное
57 мин, 19 сек 12528
Лежали ровно, для тех, кто их может прочесть — все понятно, для меня — нет, словно это написанный текст на неизвестном мне языке. Как непонятные знаки в тетрадках по математике.
— ПЕТР ОЛЕГОВИЧ! — Заорала учительница по математике. «Начинается»…, — подумал я, и мои губы сами собой раздвинулись в улыбке. — ВЫ ЧТО, НЕ СЛУШАЕТЕ МЕНЯ?… — Белые нити непонятных мыслей поднимались, словно змеи, начинали мерно покачиваться, удлиняться, начинали закрывать весь класс. — Я, значит, вам тут новую тему объясняю… — ее речь становилась тише, перестала резать слух, нити становились прозрачными, пока не исчезли совсем. — И вообще, когда я с вами говорю — вставайте с места, а то я перед вами все уроки напролет стою у доски без отдыха и пишу уравнения! — теперь все вокруг приобрело загадочный смысл. Мне начало казаться, что все — мое, и никто не вправе так говорить со мной, как говорит, она, человек, не достойный называться существом.
На моих губах снова заиграла улыбка, я почувствовал это чувство, которое испытывал, наверное, Наполеон или Гитлер, завоевывая ряды стран — чувство власти, безграничной власти, и желание увеличивать и увеличивать владения, подавлять чужие воли, править миром. Я откинулся на стуле, смотря на беснующуюся учительницу, как на жалкую букашку, которая кричит на слона.
— Встать! Я с вами разговариваю! — кричала учительница. «Слова, все только ничтожные слова»… — пронеслось в голове, но тут я рассвирепел.
— ЗАТКНИ СВОЙ ГРЯЗНЫЙ РОТ, СЛЫШАЛА ТЫ, ЖИРНАЯ УРОДИНА? — ах, как приятно это было крикнуть прямо в красное лицо учительницы. Как же хочется повторять эти слова снова и снова…
Наступила эта приятная минута тишины. Класс замолк. Учительница стояла посреди класса с открытым ртом, опешив от такого моего поведения. Одноклассники этого от меня тем более не ожидали. Эта тишина длилась всего несколько секунд, но это казалось вечностью, которую хотелось продлить еще и еще, чтобы всю жизнь наслаждаться результатом. И никогда не думать о последствиях.
Учительница приблизилась ко мне, ступая тихими шагами, которых было не слышно в напряженной тишине. Все взгляды были устремлены ко мне, казалось, что затихла вся школа. Вены на висках учительницы
(жалкая букашка)
вздулись и накалились добела, глаза сверкали гневом, руки сжались в кулаки, похожие на два персика, больших, мягких, и полностью безопасных. Она сказала, тихо и грозно, как только могла:
— Ты погляди, какая дрянь! Пошли к директору, я надеюсь, что ты вылетишь из школы как можно…
Я ее перебил не менее яростными словами:
— Хочешь поговорить по душам, давай, расскажи всем о том, что ты делала вчера, или позавчера, или вообще, чем ты занимаешься помимо так называемой учебы детей?
Она покраснела еще больше, но глаза ее наполнились удивлением, неприятным удивле-нием, с радостью заметил я. «Не понимает, не понимает, как узнал». Я и сам не понимаю, как узнал о таком.
— Давай, думаешь, скроешь это ото всех? А я ведь знаю обо всем! Что ты делаешь …
— Замолчи! — сквозь зубы процедила синеющая на глазах учительница. В ее голосе послышалась и мольба. Это прибавило мне сил, я заулыбался этой всевластной улыбкой. Одноклассники сохраняли гробовое молчание. Гена Полкин смотрел на нас веселыми глазами и туповатой улыбкой. Мой лучший друг — Рома — глядел в нашу сторону каким-то непонятным отрешенным взглядом. Ваня Аркасов со страхом следил за происходящим. А Люба с удовольствием и восхищением смотрела на развернувшуюся сцену. Не могу отрицать, что это меня удовлетворило лишь одним только ее вниманием. «Не давай училке спуску!» — подумал я и перевел взгляд на учительницу. Она смотрела на меня, надеясь, что я больше не буду раскрывать ее пошлых секретов. Ха!
— Ну, мы с вами еще не закончили, так ты хочешь, чтобы я рассказал всему классу прямо здесь и прямо сейчас о тебе? Твоей жизни, и какие доходы ты получаешь со своей дополнительной работы? — я ликовал. Я ее почти победил, так же как и родителей. Меня теперь совершенно не волновали последствия. Я даже совершенно не знал, как я осмелился все это сказать, откуда я это знаю, и как я получил эту смелость. Но сейчас меня не волновало и это. Я ждал ответа учительницы — букашки.
— Нет, — тихо сказала она, наверное, всеми фибрами души надеясь, что никто ее не услышит. Но услышали все, а главное — я! Теперь я победил и ее. Я торжествовал, в душе бесился восторг, в глазах играло ликование, на губах зависла злая улыбка.
Я засмеялся, комнату сотрясал звенящий звук, одноклассники просто опешили. Люба готова была смеяться вместе со мной, как и большая часть класса. Гена Полкин с тупой улыбкой смотрел на учительницу, то с завистью на меня. Учительница, стояла посреди класса, прикусив нижнюю губу, опустив взгляд на пол, как провинившийся ребенок. Она боялась произнести хоть слово, прекрасно понимая, что тогда я ей спуску не дам.
— ПЕТР ОЛЕГОВИЧ! — Заорала учительница по математике. «Начинается»…, — подумал я, и мои губы сами собой раздвинулись в улыбке. — ВЫ ЧТО, НЕ СЛУШАЕТЕ МЕНЯ?… — Белые нити непонятных мыслей поднимались, словно змеи, начинали мерно покачиваться, удлиняться, начинали закрывать весь класс. — Я, значит, вам тут новую тему объясняю… — ее речь становилась тише, перестала резать слух, нити становились прозрачными, пока не исчезли совсем. — И вообще, когда я с вами говорю — вставайте с места, а то я перед вами все уроки напролет стою у доски без отдыха и пишу уравнения! — теперь все вокруг приобрело загадочный смысл. Мне начало казаться, что все — мое, и никто не вправе так говорить со мной, как говорит, она, человек, не достойный называться существом.
На моих губах снова заиграла улыбка, я почувствовал это чувство, которое испытывал, наверное, Наполеон или Гитлер, завоевывая ряды стран — чувство власти, безграничной власти, и желание увеличивать и увеличивать владения, подавлять чужие воли, править миром. Я откинулся на стуле, смотря на беснующуюся учительницу, как на жалкую букашку, которая кричит на слона.
— Встать! Я с вами разговариваю! — кричала учительница. «Слова, все только ничтожные слова»… — пронеслось в голове, но тут я рассвирепел.
— ЗАТКНИ СВОЙ ГРЯЗНЫЙ РОТ, СЛЫШАЛА ТЫ, ЖИРНАЯ УРОДИНА? — ах, как приятно это было крикнуть прямо в красное лицо учительницы. Как же хочется повторять эти слова снова и снова…
Наступила эта приятная минута тишины. Класс замолк. Учительница стояла посреди класса с открытым ртом, опешив от такого моего поведения. Одноклассники этого от меня тем более не ожидали. Эта тишина длилась всего несколько секунд, но это казалось вечностью, которую хотелось продлить еще и еще, чтобы всю жизнь наслаждаться результатом. И никогда не думать о последствиях.
Учительница приблизилась ко мне, ступая тихими шагами, которых было не слышно в напряженной тишине. Все взгляды были устремлены ко мне, казалось, что затихла вся школа. Вены на висках учительницы
(жалкая букашка)
вздулись и накалились добела, глаза сверкали гневом, руки сжались в кулаки, похожие на два персика, больших, мягких, и полностью безопасных. Она сказала, тихо и грозно, как только могла:
— Ты погляди, какая дрянь! Пошли к директору, я надеюсь, что ты вылетишь из школы как можно…
Я ее перебил не менее яростными словами:
— Хочешь поговорить по душам, давай, расскажи всем о том, что ты делала вчера, или позавчера, или вообще, чем ты занимаешься помимо так называемой учебы детей?
Она покраснела еще больше, но глаза ее наполнились удивлением, неприятным удивле-нием, с радостью заметил я. «Не понимает, не понимает, как узнал». Я и сам не понимаю, как узнал о таком.
— Давай, думаешь, скроешь это ото всех? А я ведь знаю обо всем! Что ты делаешь …
— Замолчи! — сквозь зубы процедила синеющая на глазах учительница. В ее голосе послышалась и мольба. Это прибавило мне сил, я заулыбался этой всевластной улыбкой. Одноклассники сохраняли гробовое молчание. Гена Полкин смотрел на нас веселыми глазами и туповатой улыбкой. Мой лучший друг — Рома — глядел в нашу сторону каким-то непонятным отрешенным взглядом. Ваня Аркасов со страхом следил за происходящим. А Люба с удовольствием и восхищением смотрела на развернувшуюся сцену. Не могу отрицать, что это меня удовлетворило лишь одним только ее вниманием. «Не давай училке спуску!» — подумал я и перевел взгляд на учительницу. Она смотрела на меня, надеясь, что я больше не буду раскрывать ее пошлых секретов. Ха!
— Ну, мы с вами еще не закончили, так ты хочешь, чтобы я рассказал всему классу прямо здесь и прямо сейчас о тебе? Твоей жизни, и какие доходы ты получаешь со своей дополнительной работы? — я ликовал. Я ее почти победил, так же как и родителей. Меня теперь совершенно не волновали последствия. Я даже совершенно не знал, как я осмелился все это сказать, откуда я это знаю, и как я получил эту смелость. Но сейчас меня не волновало и это. Я ждал ответа учительницы — букашки.
— Нет, — тихо сказала она, наверное, всеми фибрами души надеясь, что никто ее не услышит. Но услышали все, а главное — я! Теперь я победил и ее. Я торжествовал, в душе бесился восторг, в глазах играло ликование, на губах зависла злая улыбка.
Я засмеялся, комнату сотрясал звенящий звук, одноклассники просто опешили. Люба готова была смеяться вместе со мной, как и большая часть класса. Гена Полкин с тупой улыбкой смотрел на учительницу, то с завистью на меня. Учительница, стояла посреди класса, прикусив нижнюю губу, опустив взгляд на пол, как провинившийся ребенок. Она боялась произнести хоть слово, прекрасно понимая, что тогда я ей спуску не дам.
Страница 5 из 15
